Книга Иван-царевич и белый сов, страница 32 – Елизавета Соболянская

— Страшно, дяденька! Вдруг упрет кто-нибудь!

— Не упрет, – хмыкнул царевич, накладывая простенький наговор на замок и куда более весомые плетения на стены, крышу и земляной пол.

На практике в лесу заповедном стажеров быстро отучили зачаровывать только замки. Опытный вор на замок и не смотрит даже – его больше интересует добыча. А Иван довольно потряс кошелем на торгу.

Закончив с запорами, царевич начертил у порога охранный знак и повел подмастерья в корчму – ужинать. Видел, что парень голодный, да и расспросить его надо было – кто таков, чем живет и почему один в кузне мается.

История у Фомы оказалась довольно обычной. Отец его был младшим сыном кузнеца большой слободы. Четыре старших брата не оставили ему шанса заниматься кузнечным делом на родине, так что, поразмыслив, он собрал кое-какой инструмент в мешок и пошел искать себе приют.

В какой-нибудь малой деревеньке кузнеца бы с руками оторвали, но молодой парень хотел свет посмотреть, себя показать, поэтому направился в столицу. И можно сказать – судьба ему улыбнулась. Тут он познакомился с дочерью мелкого лавочника, женился, выкупил кузню в кузнечном ряду и спокойно ковал коней, точил хозяйственные ножи да разный нехитрый инструмент. Случалось и повозку подремонтировать или лопнувшее колесо железом оковать. Обручи на бочки для бондарей тянуть или простые засовы да заслонки из листа железного резать. За все люди исправно платили, и жила молодая семья не богато, но и не бедно. На хлеб да соль хватало. Две девчушки родились – шустрые и рыжие, в мать.

А потом родился Фома.

Мальчишка с разными глазами. Отец жены помянул нечистого да бабку-колдовку и отказался от дочери вообще. Кузнец Еремей руками развел, но ни жену, ни дите не бросил – так и работал, кормил семью, да только шептаться стали. Заказчики уходили к другим мастерам, благо их на Кузнечном конце хватало, а Ерема не так уж способный кузнец был.

Постепенно семья обнищала, жена, виноватя себя за рождение такого неудачного ребенка, работала все больше, все тяжелее, хваталась и белье чужое стирать, и полы скрести, и однажды упала зимой в прорубь. Сгорела за два дня от злой лихоманки. Остался кузнец один и… запил потихоньку. Дочери-бесприданницы кое-как вели дом, а Фома пытался что-то делать, отец его все же учил, пока был трезв, но семья так явно катилась по наклонной, что уже и соседи от них отвернулись.

Все это царевич выслушал, наблюдая за тем, как парень торопливо набивает живот густой кашей с волоконцами мяса и трамбует все хлебом и квасом. У подростка самый рост, ему нужно хорошо есть и много двигаться, чтобы расти и развиваться, но уныние и скудость, царящие в доме, погубят и его, и талант.

Вздохнув, царевич велел подавальщице принести пирогов, кувшин сбитня и вручил все это Фоме:

— Неси домой, скажи отцу, что завтра я к нему зайду. Разговор есть.

Фома сгреб корзинку и радостный ускакал, а царевич устало двинулся на гору – ко дворцу царскому. День выдался длинный, суетный, и пока столица Ивана не радовала.

До ворот он добрался, когда уже стемнело.

Стрельцы увидели его издалека, но не торопились даже калитку приоткрывать. Зато, когда за спиной Ивана раздался стук копыт, стражи зашевелились. Мигом сбросили оцепенение и распахнули ворота.