Книга Нино и её призраки, страница 69 – Анна Теплицкая

Когда мне было семь лет, бабушка с дедушкой поругались. Никто не знает, что произошло, только после этого бабушка с ним не разговаривала больше никогда. Я тогда думала: как это можно — просто не разговаривать с человеком, с которым живешь в одном доме? За всю оставшуюся жизнь она не сказала ему ни слова. Двадцать четыре года молчания. Но как только он умер, она тоже умерла. Это случилось не так давно, в моем времени — года два назад. Сегодня я увижу их живыми и даже услышу, как они еще разговаривают друг с другом.

Я зашла в дом. Я была всеобщей любимицей, тети, дяди, двоюродные братья и сестры меня обожали. Вокруг все кружилось в бешеном ритме: вечером в доме были большие посиделки, приходили родственники и друзья. Мама с бабушкой готовили ужин и потихоньку относили блюда в столовую, папа с остальными мужичинами громко разговаривали и смеялись. Маме не нравилось заниматься готовкой, я видела это по ее взгляду. Мама смотрела на кастрюльки с тревогой, а бабушка Лиза ласково. В углу сидела полностью слепая прабабка Гогуца и раздавала всем указания, хотя ее никто не слушал, хаотично тыкала в людей клюкой; я ее побаивалась, думала, что могу получить палкой в голову.

Омари и Джемал громко беседовали. Моим дядям уже исполнилось тридцать, вот только ни один не доживет до сорока лет. Они уже обречены, только не знают об этом. Осенью две тысячи шестого Джемал сильно заболеет, а потом расскажет сон. В нем он садится в роскошный поезд, который должен отвезти его куда-то вперед, в замечательное место, он усаживается поудобнее, готовясь к долгому пути, но тут в дверях появляется Омари. Он подходит к брату и говорит: «Тебе еще рано», выгоняет из поезда, а сам садится на его место. Через неделю Омари умрет от раннего инфаркта; Джемал уйдет через год. Но сейчас они в самом расцвете лет, Джемал раскатисто смеется и хлопает любимого брата по плечу.

У Джемала двое детей — Тинико (девочка) и Зурико (мальчик). Через год Зурико упадет в раскаленную тонэ в нашем дворе, ему будет около шести. Бабушка испечет пури и уложит внутрь два ведра воды для супа. Зурико решит забраться сверху, чтобы снять фонарик, печь будет прикрыта фанерными створками, но они разойдутся, и он упадет в кипящее нутро. Его увезут в больницу, мы с Тинико будем жаться друг к другу в коридоре, а Джемал отдаст собственную кожу, чтобы спасти сына от ожогов. В моем настоящем Зурико — известный в Тбилиси драматург, но вся правая часть его тела выглядит устрашающе: вздыбленные шрамы напоминают корни взбесившегося дерева.

Зашли две наши соседки, тетя Тамар и тетя Нанули с сыном Битчия. Это был противный мальчик, я знала его только потому, что он не упускал случая подраться. Рядом с папой стоял торговец фруктами Вахтанг. Пахло тянущимся сулугуни и подпекшимся тестом — хачапури. Я не могла не замечать любовь всех этих людей друг к другу — она носилась в воздухе. Дети купались в этой любви, не было взрослого, который пройдет мимо и не погладит ребенка по голове, не поцелует в макушку, не угостит сладким фруктом. Мое подсознание определило этот момент как самое раннее счастливое воспоминание. Почему? Потому что все живы и снова вокруг меня?

Все говорили на грузинском — языке, которым я владела до восьми лет, а потом постепенно забыла. Грузины говорили громко, выбрасывали руку вперед и страстно, с восхищением выражали мысли. Вот откуда я приобрела привычку к жеманным манерам. Они говорят, будто поют, подумала я. Язык льется плавно, без ударений. Бывало, в речь вклинивались рваные русские слова и портили ее своей разухабистостью, еще более выделяющейся на фоне нежной мелодики. Мне было не по себе, я чувствовала себя чужой, потому что почти ничего не понимала. Зато маленькая Ниноша свободно крутилась среди взрослых и, когда к ней обращались, бойко отвечала длинными замысловатыми фразами. Нам с ней всегда нравилось нравиться всем.