Книга Нино и её призраки, страница 68 – Анна Теплицкая

Жизнь в селе протекала неспешно и предсказуемо, однако мы находили в этом дивное очарование. Есть глубокое несоответствие между тусклой питерской банальностью и здешним солнечным однообразием. На женщинах были хозяйство и воспитание детей, мужчины работали в полях или на рынке, некоторые ездили на электричке в Тбилиси, полчаса − и ты на месте. В те времена мы, дети, занимались чем попало: бегали по улицам, купались в мелкой Ксани, помогали взрослым, кто постарше — совершали опасные вылазки в крепость Мтквари.

Появились нарушения восприятия: это была моя третья регрессия, но впервые я оказалась в таком крохотном возрасте. Мысли, крутящиеся в голове маленькой девочки, ослепительно-красочные, их много, и они вспыхивают яркими образами, толкаются, соединяются, быстро перескакивают друг на друга. О чем я думала в пять лет? Не знаю, потому что эта девочка думала на грузинском языке, который я давно позабыла. Понятна мне была только та часть, которая представлялась картинками — виноградная гроздь, прозрачная речка, раздувающееся лицо бабушки, она сначала превратилась в солнце, а потом села за горизонт. Раздумья легкие и приятные, совсем непривычно ощущать голову такой пустой, в ней нет ничего грустного или неприятного, еще не явилось и не обосновалось тошнотворное самоощущение; видно, с годами голова тяжелеет под бременем ответственности, давних обид, планов на будущее, сковывается воспоминаниями, наполняется до краев тревогой. Я была ребенком и, по правде говоря, даже наша собака была умнее меня. Мне нравилось это чувство, будто я большая сахарная вата, сотканная из веселых детских впечатлений.

Я вприпрыжку поскакала по гранитной дорожке, на мне были надеты потертые красные сандалии. В глубине сада — крепкий одноэтажный каменный дом с приоткрытой дверью. У старого крыльца стоит дерево с маленькими гранатиками. А в отдалении, насколько хватало глаз, простирались виноградники семейства Кецховели.

Папа привез маму в этот дом сразу после знакомства. Он из Тбилиси, а она из Тобольска, они встретились в поезде, направлявшемся в Гагры, мама ехала туда отдыхать. Папа влюбился в нее, стал за ней везде таскаться. Я знала, что она недолго упиралась: в молодости Тамази был очень красивый.

У моей бабки Лизы тяжелый характер, она невзлюбила маму с первого взгляда — еще бы, старший сын женился на сибирячке — и всячески выживала ее. Зато мне здесь жилось прекрасно. Бабушка с дедушкой были большие молодцы, они держали богатое хозяйство с гигантским виноградником и кукурузным полем. Отдельно стояли коровник, свинарник и курятник. У нас было четыре коровы и два поросенка, мою любимую корову, самую красивую в деревне, звали Ламаза. Собака по кличке Кедана, азиатская овчарка, девочка с купированными ушами. Ей можно было гулять по селу, такая она была добрая. Был и дикий пес, который сидел на цепи и которого боялись все, — Джульбарс. Страшный и неуправляемый, он загрызал кошек и слушался только хозяина — дедушку Давида.

Я кинула взгляд на подвал — всего две ступени вниз, но в груди зашевелилась мутная тревога — и прошла в дом через стеклянную террасу. Здесь стояла мягчайшая тахта, на ней спал дедушка. Дом был обычный, но мне казалось, что он огромный. Большая гостиная, густо заставленная утварью кухня, темная прихожая что вела ко второму входу из сада. С той стороны — веранда с круглым столом, летом с навеса свисает вкусный-превкусный виноград. В прихожей хранились причиндалы для закваски сыров. Мне не нравилось лишний раз туда заходить, инструменты казались запущенными и мертвыми, но в бабушкиных руках оживали: она собирала мед, сама готовила сыр, мацони и масло. Между курятником и коровником стояла тонэ, большая печь, в которой делают пури: глиняный очаг уходит в землю. Там получаются вкусные лавашики и медовые маковые лепешки, бабушка приносит их горячими мне на завтрак.