Книга Нино и её призраки, страница 47 – Анна Теплицкая

Мне кажется, или он уже это говорил? Я стала рассматривать его бормочущие губы, вспомнила про наш поцелуй. Классный был поцелуй, хоть и придуманный. Такой, как во сне. От которого блуждающая улыбка после пробуждения. Было бы прикольно притащить сюда Ника и в таком слегка заторможенном виде заняться с ним любовью, это даже вид тантрического секса получается… Будет неловко перед Николаем Васильевичем, он почувствует себя лишним и заревнует.

— …ревификация — повторное проживание. Человек повторяет какой-то предшествующий период своей жизни так, словно он действительно находится в этом возрасте…

От переизбытка терминов у меня сжались сосуды в голове, она закаменела, а перед глазами поплыли мушки, обильный пух и двигающиеся в солнечном потоке молекулы. В наступившем затмении я поняла: Ник не напишет.

— …диссоциированная возрастная регрессия. Двухуровневая. Человек остается в своем реальном возрасте и видит себя во внушенном возрасте как бы со стороны. Это позволяет отстраниться от события…

— Николай Васильевич, я уже все равно ничего не понимаю.

Он меня не слышал:

— …Эриксон, основоположник эриксоновского гипноза, говорил, что эту форму регрессии легче всего получить, кроме того, она интереснее всего в терапевтическом плане…

Его фразы, по-ученому неестественные, успокаивали меня. Это такой вид психоанализа: ты признаешь, что кто-то умнее тебя, а значит, он все знает, он рулит, а ты можешь расслабиться. Я покачнулась и уставилась на свои ноги, они крепко стояли на полу в том же положении, зажмурилась — и очутилась в коридоре во второй раз.

Бубнежа Николая Васильевича больше не было слышно, граммофон на стене молчал. Отлично. Я сделала шаг, второй, а потом рванула по красному ковру в дальнюю даль; я неслась очень быстро — замелькали двери по обеим сторонам от меня и, казалось, им нет предела. Интересно, я на самом деле бегу или все так же сижу на кушетке врача с подергивающимися, как у психопата, ресницами? Однако запыхалась я по-настоящему, меня согнуло, а в боку закололо как после школьной стометровки. Прав тот, кто говорит, что все у нас в голове. Это попадание в десяточку. Я зашагала медленнее, внимательно рассматривая двери: многие мне ни о чем не говорили, просто раскрашенные цветной краской старинные деревяшки. То есть предела воспоминаниям нет? За всеми этими проемами вполне конкретные эпизоды моей жизни, чтобы побывать везде, мне не хватит оставшегося до старости времени. Я просто могу умереть здесь, заплутав в мыслях. Надо, значит, очень серьезно выбирать событие, в которое следует окунаться. А вдруг я забыла какое-то важное воспоминание, может быть, поэтому у меня парасомнические глюки?

Я шла пока не уткнулась в нее. Смотрела на двупольную входную дверь с золотой ручкой со страхом и замиранием. Эта дверь имела для меня огромное значение. Вся моя юность была связана с ней, с этим домом, с этой парадной, с этой квартирой. С его спальней. Вздохнув, я потянула за ручку.

Я очутилась в просторной квартире Беридзе на Большой Пушкарской — той самой, которую они продали лет десять назад. Уже в двухтысячном она была воплощением кавказской мечты о столичном богатстве: императорская мебель, золотые двухъярусные люстры, расписные потолки, везде статуи и гладкие турецкие ковры. Осмотрев комнату, я пришла к выводу, что сейчас дизайн выглядит более чем нелепо. А ведь шестнадцать лет назад я считала эту квартиру роскошной, ругала отца, что он не может сделать ничего похожего из нашей.