Книга Нино и её призраки, страница 138 – Анна Теплицкая

— Невыносимая заумь, — сказала я.

— А мне кажется, Нино, Ия права… — Нику принесли кусок мяса, и теперь он с аппетитом пробовал его.

— Шени муцели гаскдэс^[37], — с милой улыбкой сказала Ия.

— Что это значит?

— Ешь на здоровье, — сказала Ия.

— Ты такая молодец, ты не потеряла язык, — сказал Ник. — Почему ты не говоришь на грузинском, Нино?

— Не хочу, — отозвалась я слегка резковато.

Да потому что его не знаю, я же сто раз тебе говорила. Дома его не слышала, моя мама русская, а родители Ии всю жизнь общаются дома на грузинском.

— Обожаю все грузинское, — сказал Ник и уставился на Ию.

Все во мне перевернулось. Остаток вечера они отчаянно флиртовали. Вот тебе и лучшая подруга. Понятное дело, почему я пью, я слишком чувствительная, и в нашем жестоком мире, где подруги хуже врагов, не могу обходиться без алкоголя. Никто не может.

Втроем мы пешком прошлись по центру: выпили по шоту «Борщ», на Рубинштейна встретили знакомых. Я стала громко говорить, что эта улица давно потеряла все очарование и что теперь все бары на Некрасова, требовала вернуться туда. На этой ноте Ия наконец попрощалась с нами и уехала, а я так обрадовалась, что ее больше нет, что позволила Нику увести себя домой.

Последние дни весны я провела в кабинете Николая Васильевича. Это было восхитительное время, освежившее в моей памяти столько чудесных моментов. Я заново пережила все тусовки, когда нам с Ией было по семнадцать и мы, незамужние дочки богатых грузинских авторитетов, тусовались по всему миру.

Но гораздо больше, чем ценных воспоминаний, было мусорных и пустых; их переживание не приносило мне ничего, а лишь отнимало время. Безыдейная мешанина моего детства и юности стала причиной нарастающей неудовлетворенности. Мне стало ясно, что я общалась с придурками, смотрела плохие фильмы, слушала некачественную музыку, и из головы это не извлечь. Все, что туда упало — осталось навечно, да, припорошенное временем, но пульсирующее и дающее свои ростки. Вычистить весь мусор из головы попросту невозможно.

Я воссоздавала картину прошлого, копалась в нем, думала, что смотрю на все пережитое новыми глазами, а на самом деле прошлое лишь затягивало, отнимало меня у настоящего. Я направляла туда внимание и жизненную силу, а на реальную жизнь не оставалось ничего: ни времени, ни энергии. В чем же смысл этой регрессионной терапии? Прошлое осталось таким, как было, и моя интерпретация ни на что не повлияла. Я лишь смаковала и пережевывала, выплевывала, засовывала обратно, глотала и вновь извергала все это из себя, рассматривая под разными углами. Какой смысл копить и перебирать тлеющие угли своей жизни? Более того, я физически чувствовала, как нечто ценное разваливается на части из-за навязчивого повторения.

— Вот, наконец-то, — в назидание поднял костлявый палец Николай Васильевич. — Теперь вы и сами поняли, что забывать — это дар. Насколько полезно помнить все? — его глаза по-стариковски затуманились.

Николай Васильевич стал рассказывать про своего пациента с гипертимезией. Это необычное состояние нервной системы диагностируется чрезвычайно редко. У него полностью отсутствует избирательность памяти и способность мозга «подчищать» ненужные воспоминания. Это своего рода защитный механизм психики, который помогает структурировать поступающую извне информацию и фильтровать ее. «У гипертимезиков память работает на полную катушку», — сказал он.