Книга Нино и ее реальность, страница 87 – Анна Теплицкая

— We do not sell violence, –  говорил он. –  We sell experience^[39].

На дисплей выбежала цифровая инопланетянка цвета холодного перламутра, очень отдаленно напоминающая меня, и, замахав всем рукой, закричала моим голосом: «Привет, Пекин! Я уже внутри игры, а ты?» Я слушаю, как гортанно звучит китайский, утонувший в грузинском акценте, а зал захлебывается в экстатическом восторге.

— Не похожа, –  фыркнула я.

— Очень похожа. Ты лучшая! –  Глаза, направленные на меня, улыбались, светясь неподдельным восхищением.

— Будешь есть? –  спросила я и, не дожидаясь его ответа, вытащила ягоды. Леван с усмешкой смотрел на башню спелой клубники и мороженого, которую я щедро полила упругими синтетическими сливками.

— Да, я не твоя мама, я еще только учусь готовить, –  вырвалось у меня, о чем я тут же пожалела, подошла и поцеловала его в клубничный рот.

— Ты мне нравишься такая, какая есть, –  и голос его звучал искренне и безыскусно.

Однажды я поскользнулась на верхней ступеньке и полетела вниз. Разбила в кровь колени и ладони, которые успела выставить при падении. До «Хма. Цеха» доползла в слезах. Леван аккуратно целовал мои ссадины. Я подумала, что он лучший мужчина из всех, кого я знаю. Рядом с ним я всегда бы чувствовала себя в безопасности. «Это иллюзия, Нино», –  одернула себя я. В самом начале они все такие. Я вспомнила Алексея Александровича и горько усмехнулась. Дальше я смотрела на него только через делящие все на два очки.

Тогда я еще не знала, что Леван –  моя последняя любовь, самая хрупкая и нежная. Я прикасалась к его раскрывающимся губам, пила его мелкими глотками и думала, что скоро найду себе кого-нибудь другого.

Это произошло двадцать шестого ноября две тысячи двадцать седьмого года. Неизвестные в костюме химзащиты расстреляли Гелу в тот момент, когда он выходил из собственной парадной. Бедная Ия! Что же нам теперь делать? Он прожил шестьдесят два года. «Я никогда не говорил тебе, но ты значила для меня все», –  вспомнила я. Гела, я не знаю, как к тебе относиться… Это ты в ответе за болезненные причуды моей психики? Может, из-за тебя моя чувственность приняла столь экзальтированную форму? Это тебе я должна сказать спасибо?

Когда Леван позвонил мне около трех часов дня и путано рассказал о случившемся, я тут же поехала к Ие.

— Его больше нет, Нино, –  Ия сказала это прозаично, как будто речь шла о чьем-то постороннем отце. Она держалась, как и подобает дочери стального человека. Держалась просто невероятно, если учесть, что мы стояли прямо на том месте, где все произошло.

— Пойдем отсюда, –  потянула я ее за рукав.

Ее губы задрожали, и она прикрыла глаза рукой. Я обняла ее и сама заплакала, не стыдясь прохожих, бросавших на нас любопытные взгляды.

— Почему папа не общается с Гелой? –  спросила я у мамы за год до того, как его убили.

— Уже давно.

— А почему?

— Из-за чего ссорятся мужчины? Из-за денег, из-за сфер влияния. Мы с Лейлой так и не разобрались, кто больше виноват, да оно и неважно. Твой отец, кстати, очень настаивал на том, чтобы я оборвала всю связь с семейством Беридзе.

— И ты прекратила?

— Я ограничила.

Неужели тебя больше нет, Гела? Мне казалось, что ты будешь с нами вечно. Тонкие девичьи соображения относительно моего первого любовника видоизменялись из года в год и окончательно оформились только через много лет. В юности мне казалось, что страсть ко мне свела Гелу с ума, сбила его моральные установки напрочь, заставила забыть о дружбе с моим отцом и даже о своей семье. После разговоров с мамой о сложностях в их с Тамази отношениях я с досадой подумала, что он намеренно покрыл бесчестием чтимые традиции. Может, я была просто инструментом для того, чтобы ощутить свою власть над Тамази? Мол, смотри, что я с ней сделал? Вот она, твоя дочь, видишь? Она подо мной. Когда я придвинулась ближе к возрасту Гелы, то поняла, что ореол «взрослости», которым принято окружать тех, кому за тридцать пять, штука напрочь фальшивая. Никакие они не взрослые, а просто постаревшие дети. Его поступок перестал быть трагедией страсти, а стал тем, чем и был: смесью тщеславия, слабости и глупости.