Книга Нино и ее реальность, страница 61 – Анна Теплицкая

Алексей Александрович не стал заходить, лишь кивнул, вскинул для прощания руку: «Хорошего ужина». Датоша поздоровался со мной с отстраненным дружелюбием и странной улыбкой, которой я прежде никогда не наблюдала, отчего я в очередной раз ощутила неловкость, и ушел в свою комнату.

Прошло не больше пяти минут, Матвей прямо в шапке «Зенит» залез с ногами на стул, растопырил ладошки и принялся говорить, говорить, запихивая в рот кусочек, затем второй. Его щеки энергично ходили ходуном. Я слышу его смех, а через секунду –  хрип, будто воздух в его груди внезапно сломался, –  он вскидывает руки вверх и падает на пол.

От страха меня парализовало.

— Мама, скорую! –  Дато подлетел к брату, послушал его дыхание и, видя, что я не реагирую, позвонил отцу: «Папа, вернись!» Потом набрал экстренные службы и сунул мне трубку. Меня по нескольку раз спрашивали одно и то же, а я еле выдавливала слова. Сам он в это время пальцем чистил брату рот: Матвей был бледен как стена, дыхание прерывистое и слабое.

Когда дверь снова распахнулась, я даже не поняла, как быстро Алексей Александрович взлетел обратно на этаж.

— Дышит?!

Он поднял Матвея, как в день выписки из роддома –  так же близко к сердцу.

До ближайшей больницы меньше семи минут на машине, мы доезжаем за четыре. Врываемся в приемный покой бледные от ужаса. Матвей больше не хрипит и, похоже, уже не дышит. Нас сразу окружают врачи и уносят его в реанимацию.

Алексей Александрович ходит «пятеркой» вдоль стены: десять шагов туда, десять обратно, лицо словно высечено из камня. Мы с Давидом сидим на железных стульях. Мои пальцы и рот ноют от онемения, Давид жмется ко мне, как в детстве. Я обнимаю его и, несмотря на сковывавший ужас, наслаждаюсь этим неожиданным теплом. В какой-то миг бывший муж останавливается, смотрит на нас и прижимает к себе:

— Даже не думайте о плохом! Все будет хорошо.

Я валюсь к нему плечом: свитер пахнет дождем и лавандой – наверное, порошок Василисы. Слюна, слезы, горячий нос в его ключице, и он включает крепкое объятие: не чужой, а любимый муж, тот самый, который когда-то ловил меня около ЗАГСа.

Мы сидим втроем, прижавшись друг к другу так плотно, будто между нами нет воздуха. Алексей держит Давида одной рукой, другой меня. Матвей где-то за стеной, за стеклом, под чужими руками, но все равно внутри этого круга. По документам мы больше не семья, но сейчас от остального мира нас закрыл купол хрупкого безмолвия.

Его нарушает старый, как сама больница, врач. И все, звуки опять вернулись. Я слышу кашель детей, шарканье медсестер по коридору и слова:

— Жив, –  сказал врач спокойно, почти лениво. –  Отек Квинке, купировали. Арахис уберите из рациона, родители! Ребенку девять.

Давид фыркает:

— Отлично, теперь вы чуть не убили его. –  Мы смотрим на него озадаченно, и он раздраженно добавляет: –  Просто пошутил.

Алексей Александрович закрывает глаза, будто вспомнив, что мы больше не семья, отстраняется, но не полностью: ладонь остается на моем затылке, ни туда ни сюда.

— Побудет сутки у нас, потом домой.

— Пожалуйста, можно сразу домой? –  спрашиваю я.

Алексей Александрович хмурится от моей поспешности, и врач его поддерживает. Пока мы собираемся, бывший муж пихает ему деньги, но он сердито прячет руки в карманы: «Вот еще удумал. За ребенком лучше следите», –  и удаляется: длинные полы халата мягко скользят по полу.