Книга Красный галстук, черный лес, страница 32 – Валерий Шарапов

— Слушай меня внимательно, — сказал Туманский тихо, но так, что каждое слово было как удар. — У тебя есть одна минута. Ты мне сейчас чистосердечно рассказываешь, куда дел детей. Или их найдут военные. Но тогда разговор с тобой будет уже другой. Лично я тебя мордой в пол положу и застегну наручники. Понял?

Никифор смотрел на него спокойно. Слишком спокойно.

— Делайте, что считаете нужным. Мне вам нечего ответить.

Туманский стиснул зубы. Рывком схватил ворот рубашки Никифора, дернул. Пуговицы полетели на пол. Рубашка распахнулась, оголив ключицу.

И Туманский увидел у основания шеи, справа, лиловый след укуса с остатками зеленки по краям. Никифор дернул плечами и вернул воротник рубашки на прежнее место.

— Что это?

— Ничего.

— У вас тут вампиры завелись?

Дверь кабинета распахнулась, и в коридор вылетела врач Ирина в белом халате. Она ахнула, прижала ладонь ко рту, шокированная зрелищем: Никифор у стены, рубашка разорвана, Туманский нависает над ним. На секунду она застыла, потом бросилась вперед, почти бегом.

— Что вы делаете?! Отпустите его!

Она схватила Туманского за руку, потянула на себя, хотя в сравнении с ним казалась ребенком: ни рост, ни вес, ни слабые силы никак не повлияли на мощную хватку следователя.

— Немедленно отпустите! Вы не имеете права!

Туманский не двигался. Все так же пристально смотрел Никифору в глаза, прикрытые стеклами круглых очков. Тот покорно стоял у стены, рубашка разорвана, волосы взлохмачены. И на его лице не было никаких признаков страха. Что-то другое. Усталость. Обреченность. Равнодушие.

Врач стояла между ними. Она смотрела на прижатого к стене Никифора снизу-вверх, и ее взгляд выражал боль и отчаяние. У женщин такой взгляд обычно сопровождается криком. Но Ирина лишь тяжело дышала и машинально поправляла упавшую на лоб прядь волос.

— Вы не можете так с ним… — уже тише и спокойнее произнесла она, взглянув на Туманского. — Он ничего не сделал… вы не имеете права…

Воспользовавшись тем, что следователь больше никого не бьет и ничего не рвет, Ирина еще сильнее втиснулась между мужчинами. Теперь получалось так, что Туманский плотно прижимался к ее груди. Позиция складывалась нелепой и двусмысленной, следователь отпустил вожатого и отошел.

— Уходите. Пожалуйста, уходите, — прошептала Ирина.

Никифор сразу же принялся поправлять воротник рубашки, пытаясь нащупать оставшиеся пуговицы. Ирина по-прежнему стояла к Никифору спиной, прижимаясь к нему. Любой увидел бы, что врач не разнимает дерущихся мужчин, а защищает одного из них. Может, как врач пациента. Или как мать ребенка.

Туманский развернулся, пошел к двери. Открыл ее. Обернулся на пороге.

— Это и есть тот самый мальчик, который упал и ободрал коленку? — он с усмешкой кивнул на вожатого и хлопнул за собой дверью.

Обед подходил к концу. Туманский допивал компот не спеша, маленькими глотками, изредка поглядывая на стакан. Такая манера в отношении совершенно прозаичных и незначимых эпизодов быта была верным признаком недавно принятого им важного решения. Взгляд его методично обращался к часам, висящим на стене зала — в третий раз за последние пять минут. Двенадцать сорок пять. У него оставалось пятнадцать минут до звонка в штаб округа.

Он давно привык к такой военной педантичности, и если назначал себе звонок, встречу или какое-то мероприятие, то старался точно соблюдать время. Ровно в тринадцать ноль-ноль он поднимет трубку и скажет дежурному: солдаты нужны. Сто человек. Сегодня.