Книга Зона категории «90», страница 36 – Дмитрий Штиль

На следующее утро, выйдя на улицу, я с наслаждением вдохнул уральский воздух. Делегация МАГАТЭ паковала чемоданы перед отъездом обратно в санаторий, а мне оставалось только ждать. Чтобы сбросить нервное напряжение перед плановым сеансом связи с Димой, я решил прогуляться по городу и физически ощутить тот рельеф, на котором вчера развернулась активная фаза игры.

Свердловск тысяча девятьсот восемьдесят третьего года не пытался казаться приветливым. Это был суровый, стальной хребет империи, город заводов-гигантов и закрытых оборонных НИИ, ковавший ядерный щит страны.

Я поднял воротник плаща и неспешно зашагал по Вайнера. В апреле Урал закипает медленно, неохотно отдавая зимние позиции. Под ногами хлюпала грязная снежная каша, перемешанная с песком и угольной пылью, а с потемневших карнизов купеческих особняков, зажатых между безликими советскими коробками, тяжело срывалась талая вода. Улица гудела. Мимо торопливо шли люди с одинаково озабоченными, серыми от долгой зимы лицами: инженеры с пухлыми портфелями, рабочие в куртках из грубого кожзама, женщины в драповых пальто, рефлекторно сжимающие в руках авоськи на случай внезапного «выброса» дефицита в ЦУМе или «Пассаже».

В воздухе висел стойкий запах сырости, дешевого бензина и жареных беляшей, которые продавала дородная тетка в белом халате из помятой алюминиевой тележки на углу. Я растворился в этой толпе, став невидимой, но неотъемлемой частью системы. Череп работал в фоновом режиме, сканируя лица, выхватывая обрывки разговоров, считывая ритм мегаполиса.

Обогнув ЦУМ, я вышел на площадь Пятого года. Простор ударил по глазам, заставив прищуриться от резкого порыва ветра. Площадь была вымощена брусчаткой — неровной, исторической, помнящей еще конные экипажи, а теперь дрожащей под тяжестью красных и желтых чешских «Татр». Трамваи с лязгом и скрежетом разрезали площадь, высекая синие искры из мокрых проводов.

Над всем этим индустриальным муравейником доминировала монументальная громада Горсовета. Серое здание с колоннами и острым шпилем с рубиновой звездой давило своим бескомпромиссным масштабом. Башенные часы на здании гулко отбивали время, отмеряя эпоху. Чуть в стороне, на гранитном постаменте, возвышался Ильич, указывая рукой куда-то вдаль, поверх крыш, в светлое будущее, до которого империя так и не дотянет.

Стоя здесь, на брусчатке, чувствуя вибрацию трамвайных путей, я как никогда остро ощущал колоссальную, слепую инерцию этой государственной машины. Машины, которую такие люди, как Питер Романчук, уже начали аккуратно прощупывать на предмет усталости металла.

Я спустился вниз по проспекту Ленина к реке. Плотинка. Историческое сердце Свердловска, перетянутое плотиной Исети. Слева — городской пруд, скованный ноздреватым, посеревшим апрельским льдом, на котором чернели одинокие фигурки рыбаков. Справа — сброс воды, где река с глухим ревом вырывалась из бетонных шлюзов, разбиваясь в грязную белую пену. Исторический сквер встретил меня влажным холодом и запахом прелой прошлогодней листвы. Вдоль аллей лежали массивные красноватые глыбы родонита и старинные заводские механизмы — огромные ржавые шестерни и ковочные валы демидовских времен, выставленные напоказ как памятники уральской мощи.

Я остановился у массивной чугунной ограды, глядя на бурлящую внизу воду. Идеальное место для тайной встречи. Здесь всегда шумно из-за водоброса, что гарантированно исключает направленную микрофонную прослушку. Здесь много открытого пространства для визуального контроля, но достаточно парапетов, лестниц и тенистых аллей для моментального отрыва. Романчук выбрал эту точку не из-за любви к уральским красотам. Он рассчитал логистику с холодным прагматизмом разведчика. От гостиницы сюда — минут десять-пятнадцать быстрым шагом по проспекту Ленина. Затеряться в толпе, нырнуть в проходной двор и сбросить «наружку» — для профи это дело техники. А здесь, у гудящей воды, вчера вечером он планировал за пять минут перевербовать моего сталкера и раствориться в лабиринтах города.