Книга Глаз в огненном кольце, страница 124 – Анастасия Машевская

Гистасп покраснел. Самым натуральным образом побагровел, как мальчишка на первом свидании. Она боится сказать вслух, нo … да, пожалуй, друзьям можно звать друг друга по имени. Вот только…

Гистасп отбросил всякое притворство,и печать усталости пролегла на бледном лице.

— Я хотел бы быть вам другом,тану, но я все-таки убил вашего отца.

Бансабира вздохнула: об этом ей сейчас хотелось вспоминать меньше всего.

— А я убила своего мужа. Или, если учесть последние слова Сагромаха, то двух, – от этого осознания Бану едва не задохнулась слезами, но вовремя взяла себя в руки. – Давай не будем выяснять, чьи руки грязнее.

Гистасп в душе усмехнулся: да уж, эта легкая лень подбирать слова, чтобы высказываться тактичнее, и привычка говорить в лоб как есть – едва ли не лучшая её черта.

Он, наконец, улыбнулся. Облизал губы, будто заведомо пробуя на языке то, что собирался сказать.

— Боюсь, какое-то время я буду оговариваться. Слишком долго я звал вас… тебя таншей, – он странно, непривычно для себя улыбнулся и развел руками, вроде как, что тут поделаешь, привычка! Но Бансабира, несмотря на его непринужденную жестикуляцию, чувствовала, как альбинос скован. Он смущен. Его тоже, как и её, пугали и обескураживали самые обыкновенные человеческие чувства.

Бансабира вздернула краешек губ. Ладно. Хватит на сегодня лирики. Ей такое тоже нелегко. Прежде ещё был Сагромах, который все сложное делал простым. А теперь…

Бансабира качнула головой в сторону стопки конвертов.

— О, конечно, - Гистасп отозвался, ещё ничего не услышав. – Я потороплюсь.

Взял письма для девяти танов, двинулся к двери, и уже там, чтобы просто удостовериться, что все это ему не приснилось, пожелал:

— Береги себя.

Замер. Хм, надо же, нож между лопаток не вонзается. Значит, все идет к лучшему.

***

Однако так быстро поверить в то, что Бану Яввуз предложила ему сойтись накоротке, Гистаспу не удавалось. Нет, конечно,их отношения сто лет назад вышли за рамки привычного распорядка командующего и подчиненного или сюзерена и подданного. Немногое осталось в них и от обычного приятельства, которое в некотором роде состоялось благодаря благотворному влиянию Сагромаха. Но чтобы Бансабира первой предложила окончательно отбросить условности…

Эх! – Гистасп пресек сам себя. Да было бы из-за чего так переживать!

Он несколько раз хлопнул себя по щекам. Надо заняться делом.

Разослав гонцов с посланиями, Гистасп задержался на улице. Затем поднялся на одну из крепостных башен – где было поменьше народа.

Шел сентябрь, и в предночном воздухе уже чувствовалось похолодание. Стоило пойти отчитаться, но ноги будто намертво приросли к земле. Мужчина вскинул голову к небу, усеянному звездами, словно запыленный мукой стол под руками кухарки. Οн любил здешний свежевыпеченный хлеб. И летние дайхаттовские груши, срок которым скоро отойдет просто потому, что зимой танша считает расточительством, бессмысленным и ненужным, закупать у южан фрукты по баснословным ценам. Ну и ещё потому, что Дайхатт оказался редким выродком. Впрочем, если поработить его танаар, он, Гистасп, сможет в любое время года потчевать себя грушами. Прямо как местным горячим хлебом каҗдое утро.

В сгустившемся вечере слышались голоса стражи – патрульные менялись на ночь по всем охранным пунктам в чертоге. Доносились угасавшие запахи с кухни,и тут же исчезали, влекомые ветром. Несмотря на траур на севере, здесь, в чертоге клана Яввуз, Гистасп чувствовал умиротворение.