Книга Город с запахом шоколада, страница 127 – Кейт Андерсенн

Машуля, однажды ты себя угробишь.

— Ладно, открываю… только тихо, я не одна тут, все спят. Но если что — будет кому поднять тревогу, поверьте…

Отперла засов как можно тише, оглядываясь на оттоманку фрау Фрунзе. Затем слегка отворила дверь, приподнимая — ровно чтоб протиснуться. Борода держал свою бороду в руке, и нос его правда посинел. Впрочем, все его лицо в отсветах керосинки и луны было разноцветным — в отличие от Варта, никто тоналки и мазь от синяков мужику не ссудил.

— Борода — прикрытие для прозвища?

— С бородой я только на этой работе, — осклабился тот. — У меня множество масок, Мария Александровна. Я виртуоз своего дела.

И попытался войти.

Ох, и хвастуны они все, эти виртуозы. Бесячие.

— Подождите здесь, — прошипела ему Маша, закрывая дверь за собой снаружи. — Я сбегаю в туалет. А потом напою вас вашим какао… И расскажете, что вы такое знаете.

* * *

Вартислав.

Теперь Вартислав отлично понимал, отчего в в первую встречу Краузе на первое его движение крикнул «не стреляйте». Ружья для того не нужно. В девятнадцатом веке люди используют короткоствольные многозарядные револьверы, легко помещающиеся в карман.

И даже ему такой по форме полагался.

Безумные черноякорцы, подобно полчищу крыс, незаметно пробрались подземельями на замковые конюшни, проникли во двор, разоружили немногочисленный караул и заперли ворота. Проклятая расфортификация.

Проклятые нравы будущего — они даже не умеют замок защитить от взятия. Кто ставит десять человек на охрану такого замка, как Штеттинский⁈.

И теперь мятежники размахивали такими же многозарядными револьверами, как у него — всеми десятью и еще парой ружей — и требовали повышения заработной платы до трех марок в день и отмены расширения верфи. Или замок взлетит на воздух. Вместе с имперским комиссаром, бургомистром и всеми, кто имеет несчастье находиться внутри.

В толпе мелькнула светлая голова Лины Фрунзе, среди зевак вытягивала шею Жаклин Дюссолье с блокнотом в руке. Женщин не меньше, чем мужчин. Вон там и Дарья, мать несчастного Михеля. Взывать к ее материнской совести сейчас жалко и глупо. Чувство толпы всегда оказывается сильнее личного, если ты стал ее частью. И коли уж пытаться переубеждать — то толпу, не человека.

Хотя и это — в данной ситуации — дело гиблое.

Однако, комиссар Адлер так не считал и предпринимал попытки переговоров одну за другой, но бунтовщики не позволяли даже приближаться к воротам — просто беспорядочно палили не то в воздух, не то в чаек, не то в стены. Вартиславу даже удалось взять на мушку одного из зачинщиков — с лопатой на плече — но комиссар стрелять запретил.

— Если мы их разозлим, они и вправду взорвут свою бомбу. Мы знаем, что она у них есть. Нужен другой путь.

А Варт с содроганием увидел, как Дарья берет мужика с лопатой под локоть и что-то шепчет на ухо. Он едва не пристрелил отца Михася. Так что заткнул револьвер от греха подальше за пояс под плащ, рядом с дагой. Клинок — он благороднее пули, он говорит честно в честном бою. Но что может сделать клинок с обезумевшей толпой?

Она должна пережить свое безумие, переболеть, понять, что это тщетно. Вмешательство только спровоцирует никому не нужную резню. Говорить можно через какое-то время. Пока что отрезать бунтовщиков от взрывчатки было бы достаточно.