Книга Город с запахом шоколада, страница 122 – Кейт Андерсенн

В дальней стране, укрытой зимою,

Ты краше весны и пьянее лета.

Мельница. Королевна.

Вартислав.

Мясная лавка оказалась закрыта. Соседи сказали, что Лемешев и сын собирались в Берлин, продавать свой вюрст на ярмарке. Поезд отходит… да уже отошел, ровно в полдень же, херр инспектор, сами знаете.

Адлер в доме Михася и Дарьи тоже не нашел ничего. Родители ушли на смену.

Так что оставалось идти на верфь и найти их. Дарья и Филип Прохоровски… И Лину — может быть, ее переубедит состояние бабушки. И девушка расскажет, что и к чему…

Только вернулся в «Грифон» за плащом: внезапно заинтересовавшийся следствием Краузе отпаивал на оттоманке фрау Фрунзе. Обеспокоенная Мари ходила из угла в угол, обхватив себя за плечи.

Встрепенулась, едва он вошел. Схватилась за рукав.

— И что?..

Мотнул головой.

— Лемешевы уехали. Или скрываются.

— И что теперь?.. Тебя… отпустили?

— Дело не в «отпустили». Теперь мне нужно на верфь. Дай, возьму плащ.

— Варт, ты… ну куда ты пойдешь такой на верфь⁈. А если… Если перестрелка будет? Я понимаю… служба, да и ты — воин, но все же…

— Мари, — он взял ее за плечи, заглянул во встревоженные мокрые глаза. Отер непролитые еще слезы большим пальцем неловко. И они все же выкатились на щеки — две большие и прозрачные. — Я не знаю, что будет там… И что такое нитроглицерин, и что с ним делать. Не знаю.

— Вот и не ходи, — всхлипнула Маша. — Как я буду без тебя.

— Ты же понимаешь, что я не могу не пойти.

— Понимаю… — кивнула она, — и от этого еще хуже. А… если ты не вернешься больше?

— Я знаю, что «Грифонъ» остается тебе. Что ты справишься. Что есть те, кто поддержит. Ты не будешь одна, даже если я не справлюсь. Такие девушки, как ты, Мари… рождаются раз в сотню лет. Ты не будешь одна.

— Не говори чепухи! — воскликнула Мари, ударяя его по плечу легонько. — Ты обещал быть рядом, не кто-то другой! Забыл разве?..

Варт тихо засмеялся. Вот же трясогузка… Покачал головой.

— Иди сюда. Мне надо что-то тебе сказать.

Взял за руку и, хромая, повел к стене, где она клеила их вчерашнюю чепуху. Взял уголек и накарябал на проклятой кириллице, прикрывая рукой:

R ТЕБR ЛЮБЛЮ, МАША.

— Вот.

Мари сначала нахмурилась, а потом только издала неопределенный звук, зажала ладошками рот, хихикнула. Застыла, не отрывая взора от его кривой писульки. Только биение сердца. Кажется, он слышал.

А потом сглотнула слезы, отерла кулаками, снова стирая тональный крем и обнажая синяк. И посмотрела на него.

— Я обещала тебе кое-что… если ты научишься читать кириллицу…

И встала на цыпочки, потянулась губами. Варт отстранился, накрыл их ладонью, мягко улыбнулся.

— Но я полагаю, что заслужил немного больше. Я научился не только читать, но еще и писать.

И прижал к себе за ту самую запретную талию, со всей этой ее юбкой из не то бархата, не то шелка, и тонкой блузой в кружева, выскакивающими из коротких волос шпильками, дрожащую, упрямую, горячую и тающую в его объятиях, и поцеловал крепко-крепко, сладко, томительно, страстно, как в первый и последний раз.

Потому что это первый раз, а впереди бой, и он может оказаться последним. Варт — воин. А трясогузка… а трясогузка — колдунья, потому что оторваться от нее он не может, только прижимать крепче и крепче, будто не осталось между ними больше ничего. Ни времени, ни отличий, ни…