Книга Измена. Сын от любовницы, страница 41 – Яра Славцева

Его лицо стало жёстче. Но не от злости. От удара. Он опустил взгляд на бумаги.

— Я не знал, что тебе не говорят всё.

— И тебе даже не пришло в голову спросить?

— Мне приходило в голову, что не всё нужно проговаривать сразу.

Я смотрела на него и не верила, что этот человек сейчас вслух произносит такую фразу.

— Не всё нужно проговаривать? — повторила я. — Моё собственное тело не нужно было проговаривать? Моя боль? Моя вина? Мои попытки? Моё право знать, что со мной и что с тобой? Это тоже было лишним?

— Не передёргивай, — сказал он устало.

Я рассмеялась. На этот раз по-настоящему. Горько, зло, почти беззвучно.

— Ты знаешь, что самое страшное, Максим? Не Яна. Не ребёнок. Даже не трасса. Самое страшное — вот это. Ты до сих пор говоришь со мной так, будто я слишком эмоциональна, а ты просто человек фактов. Но факт в том, что вы оба — ты и твоя мать — годами распоряжались моей правдой.

Он поднял на меня глаза. Впервые за весь разговор в них не было обычной брони. Там была тяжёлая, почти безвыходная усталость.

— Я не распоряжался твоей правдой.

— Нет? Тогда почему я узнала о твоём сыне на юбилее твоей матери? Почему о своём здоровье — из архивной папки? Почему о твоём участии — только сейчас?

— Потому что я всё разрушил, — сказал он тихо.

Эта фраза упала между нами неожиданно. Без защиты. Без обычной жёсткости. Я замолчала. Он тоже. И в этой тишине я вдруг увидела — впервые за много лет — не хозяина положения, не холодного победителя, не мужчину, который всегда выше эмоций. Человека, который, возможно, действительно понял масштаб того, что сделал. Но поздно. Слишком поздно.

— Да, — сказала я. — Разрушил.

И подвинула к нему копии документов.

— Прочитай ещё раз. Чтобы потом не было соблазна сказать, что ты чего-то не знал.

Он взял листы. Я видела, как медленно меняется его лицо по мере чтения. Не внешне почти. Только глаза стали темнее. И в какой-то момент правая рука сжала край страницы так, что бумага дрогнула.

— Это копии, — сказала я. — Оригиналы у моего юриста. И если выяснится, что информация скрывалась умышленно, я пойду дальше. По закону. По медицине. По прессе. По всем.

Он положил бумаги на стол.

— Ты хочешь войны?

Я посмотрела прямо.

— Нет. Я хочу правды. Но если вы с матерью привыкли называть правду войной — значит, будет война.

ГЛАВА 23

ГЛАВА 23

Максим

После встречи я не сразу сел в машину. Стоял у входа в «Вереск», смотрел на мокрый асфальт, на тусклые фары, на людей, которые проходили мимо и не знали, что во мне сейчас впервые по-настоящему трещит что-то важное. Она была права. Во всём, что касалось сути. Можно сколько угодно говорить, что я не знал деталей. Что мать вмешивалась без моего полного ведома. Что я сам жил внутри обрезанной версии информации. Что я не строил сознательно схему унижения. Но всё это не отменяло главного: рядом со мной женщина, которую я якобы защищал, годами жила в аду ложной вины. И я, даже не желая этого прямо, был частью механизма.

Я сел за руль, положил руки на него и несколько минут просто сидел, не заводя двигатель. «Потому что я всё разрушил.» Я сказал это ей. Впервые — без расчёта. Без попытки выиграть. И, кажется, сам до конца не понимал, насколько это правда, пока не услышал свои слова вслух. Телефон зазвонил. Мать. Я сбросил. Через минуту снова. Сбросил ещё раз. Потом позвонил Игорь.