Книга Искатель, 2011 № 02, страница 88 – Алексей Шолохов, Владимир Лебедев, Станислав Родионов, и др.

Леденцов не мог утерпеть, чтобы не привести эпизод из оперативной практики:

— Капитана Уважухина в стычках с братками ни нож не брал, ни пуля не задевала. А в отпуск отправился в деревню, так ему там петух глаз выклевал.

— А мне новую шляпку голубь так изгадил, что пришлось выбросить, — поделилась Серафима.

Память о Петре да разговор о птицах естественно повернули разговор на мистику. Леха сказал, удивляясь:

— Была голова, туловище... И нет. Исчезло?

— Исчезновение тела понятно, непонятно исчезновение личности, — вставил я.

— Допустим, душа бессмертна, — задумался Макарыч. Решит она вернуться. А куда? Тела-то нет.

— Например, если украли труп, — поддакнул Леденцов.

— Моя бабушка была колдуньей, — с гордостью сообщила Серафима. — Исцеляла травами и молоком от своей черной коровы. Но корова боднула какого-то начальника. Приехал участковый и корову застрелил.

Эдик сиял, вернее, пламенел оттого, что Серафима пришлась ко двору. Тем более что она внесла полуведерную емкость горячих сосисок. Плюс две банки горчицы да плюс водочка, Пир распиаривался. Серафима вышла на кухню, и ее не было минут пять. За это время Эдик аккуратно положил одну сосисочку себе на тарелку, Леха неаккуратно навалил их себе штук пять, Макарыч почему-то запасался горчицей, Леденцов уже насадил сосиску на вилку, а я открыл рот, чтобы откусить...

Но все замерли от топота. В комнату ворвалась Серафима и крикнула истошно:

— Стоп! Не ешьте!

Она подбегала к каждому, рывком отбирала сосиски и швыряла в пустой таз. У Леденцова даже сдернула сосиску с вилки. Мы умолкли, ничего не понимая.

Серафима опустилась на стул подкошенно:

— Ребята, извините меня...

— Что случилось-то? — повысил голос Эдик.

— Взяла я в магазине пять килограммов сосисок. Несу, а на улице меня догоняет старушка и говорит: «Не ешьте их, разве вы не знаете, что в сосиски кладут вещество, которое применяют в моргах для консервации покойников?» А я только сейчас эту старушку вспомнила.

— Ничего, мы бы съели, — сказал Макарыч.

Разговоры о птицах, о смерти Петра, о сосисках для покойников, лишили наше застолье легкости. Я знал, что мы заговорим о судьбе. Видимо, мысль о гибели от сосисок этот разговор приблизила. Где-то под своими русыми патлами вздохнул Леха:

— Есть присказка — от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Вернее будет так: от своей судьбы не зарекайся.

— Судьба — это рок, фатум, — сказал Эдик.

— Ничего подобного: судьба — это то, что на роду написано, — сообщил свою версию Макарыч.

— Нет, братцы: судьба — это удача, — высказался Леденцов.

Я думал о себе. Какие бы кривые тропинки я ни выбирал, от чего бы я ни увиливал, куда бы ни сбегал от трудностей, судьба всегда возвращала меня к началу, давая возможность все повторить уже без ошибок. Мелочь, но необъяснимо: насколько я прибеднялся открыто и мысленно, ровно настолько судьба меня и урезала.

— Судьба зависит от замужества, — изрекла Серафима.

Все ждали моих слов, будто следователь прокуратуры обязан знать все. Кое-что о судьбе я уже знал:

— По-моему, судьба — это месть за плохое и благодарность за хорошее.

— Мы с судьбой в расчете, — хмуро и трезво заявил Эдик.

— С судьбой рассчитаться невозможно, — возразил я.

— Почему же? — неодобрительно отозвался Макарыч.

— Потому что судьба — с когтями, — отрезал я убежденно.