Книга Искупление сына Одина, страница 57 – Mythic Coder

Пленных усадили у борта, связав верёвками за запястья и иногда за шею, чтобы не вздумали броситься в воду. Они жались к ряду щитов, дрожали от холода и того, что пережили, и их негромкое, частое дыхание слышалось вперемешку с тяжёлым сопеньем воинов, привыкших к такому финалу ночи. Иногда кто-то из пленников всхлипывал, но звук тут же тонул в шорохе волн и скрипе досок.

Кто-то из моряков, задержавшийся на берегу, бросил последний факел на крышу крайнего дома. Сухая солома жадно приняла огонь, и ещё один язык пламени взметнулся к небу, подсвечивая дым снизу красноватым отблеском. Это было похоже на последнее, ленивое махание рукой: огонь позаботится о том, чтобы здесь не осталось ничего, кроме углей, обугленных балок и воспоминаний тех, кто уцелеет.

Драккар медленно пополз от берега, вода чавкнула под днищем, и золотисто-красное пятно пылающей деревни стало отодвигаться, сжиматься, таять. Тор стоял у борта, вцепившись пальцами в мокрое дерево, и смотрел, как чужая жизнь уменьшается до крошечной точки, бегущей по линии земли. Вскоре от деревни остались только редкие искры, словно кто-то встряхнул пепел из огромного очага, а затем и они растворились в ночи.

Он чувствовал, что вместе с этим берегом что-то ушло и из него самого. Как будто внутри, там, где ещё вчера жила уверенность в собственной правоте, теперь выгорел целый кусок, оставив после себя пустое, обугленное место. Асгард когда-то казался далеко, но твёрдым; теперь и он, и этот берег были одинаково недосягаемы — один сгорел в огне, другой исчез за морем, и оба тянули к себе только остротой утраченного.

Шум моря возвращался к привычному ритму, вёсла снова нашли воду, парус тяжело расправился в ночном ветре. Воины уже говорили о серебре, о выручке, о том, сколько пленных удастся продать весной. А Тор всё ещё смотрел туда, где тьма сомкнулась над огнём, и думал, что если боги хотели показать ему цену славы, они выбрали для этого самый понятный язык — горящий берег, который уходит во тьму и забирает с собой часть того человека, которым ты был до отплытия.

По традиции, после удачного набега мужчины уже к этому часу должны были бы громко петь, вспоминать каждый удачный удар, смеяться над теми, кто поскользнулся в чужой крови или промахнулся мимо двери. Песни обычно лились так же легко, как пиво на пирах, — с грубым смехом, похвастаться, перебивая друг друга. Но на этот раз на борту долго стояла странная тишина, тяжёлая, как мокрый плащ.

Только иногда её прерывали короткие фразы о добыче и потерях. «Трое наших», — сказал кто-то. «Четвёртый дышит, но долго не протянет», — ответил другой. Погибших называли по именам, без украшений, как будто отмечали зарубки на дереве, считая, сколько ещё осталось живых до весны. Имена падали на доски глухо, без скальдских прибауток, просто факт: был — и больше нет.

Кнута помянули коротко, как и обещал Харальд. Один из старших сказал, что юнец погиб как воин, не побежал, не бросил щит. Другой добавил, что отец его будет доволен, услышав, что сын пал в бою, а не в хлеву. Никто не стал разводить долгих речей — впереди было море, а не пиршественный зал, и ветер быстрее уносил слова, чем у очага.

Тор сидел, слушая, как произносят это имя, и в каждом слове слышал собственную неудачу. Для остальных Кнут стал ещё одной достойной смертью, ещё одним воином, которого примут залы Вальгаллы. Для него это был тот, чью жизнь он держал под руками и всё равно не сумел удержать, как песок, просыпающийся между пальцами. Чужие голоса говорили о храбрости, а он слышал в них напоминание: его сила не всемогущество, а всего лишь слабая попытка перечеркнуть то, что уже почти решено.