Книга Искупление сына Одина, страница 60 – Mythic Coder

Вскоре к этому странному хождению начали исподволь присматриваться пленные. Один из чужих — мужчина с перебитым плечом, в рваной рубахе, с потемневшей от крови тканью на груди — сидел, прислонившись спиной к щиту. Он с трудом поднимал руку, каждый вдох отдавался в лице сжатой болью. Несколько раз его взгляд осторожно цеплялся за Тора, когда тот проходил мимо, но он тут же опускал глаза, словно боялся даже надеяться.

Наконец, когда волна качнула корабль особенно сильно и боль, видимо, прорвалась из него наружу коротким стоном, он всё же заговорил. Голос был хриплым, незнакомые слова лились с чужим акцентом, но смысл был понятен: просьба, вопрос, половина сомнения. Просит ли он помощи у того, кто вчера пришёл к нему с мечом, имеет ли право… или пусть плечо гниёт, раз это рука побеждённого.

Тор на миг замер, чувствуя, как внутри поднимается усталость, тугая, как верёвка на руках пленников. Каждый раз, когда он лечил, силы вымывало из него, как воду из дырявой бочки. Рядом ещё хватало своих, кто мог бы воспользоваться его руками. Но взгляд чужака, полный осторожной надежды и готовности отдёрнуться в любую секунду, оказался слишком знакомым — таким же, как у Ивара, у Лив, у того моряка со сломанной головой.

Он опустился рядом, не говоря ни слова, и осторожно положил ладони на уставшее тело, на горячее, припухшее плечо. Через пальцы пробилась дрожь, в глубине суставов пульсировала боль. Тепло снова пошло из груди — медленно, словно продираясь сквозь слой льда и соли. Оно растеклось по рукам, тяжёлой, тягучей волной перелилось в чужую плоть. Мужчина дернулся, стиснул зубы, но не отпрянул. Постепенно судорога под пальцами стихла, дыхание стало ровнее, а плечо перестало жить собственной, дергающейся жизнью.

Когда Тор убрал руки, пленник осторожно попробовал пошевелить рукой. Движение всё ещё давалось тяжело, но уже без того режущего болевого всплеска. В глазах чужака мелькнуло недоверчивое удивление, словно он не мог совместить в одном человеке сталь, что вчера рубила его соседей, и тепло, которое сегодня позволило ему вдохнуть без стона. Он что-то тихо сказал на своём языке — короткое слово, в котором угадывалось «спасибо», пусть и адресованное тому, кто никогда не будет ему своим.

Свои смотрели на это странно. Одни пожимали плечами: мол, меньше страдающий пленник лучше идёт и меньше раздражает гребцов. Другие шептались, косились на Тора, будто он путает следы богов, леча тех, кого сами асы, возможно, уже записали в жертвы северного меча. Для кого-то он становился полезным инструментом, для кого-то — чем-то вроде ходячего знака, который непонятно, кому служит.

К вечеру Тор уже едва держался на ногах. Голова гудела, как пустой барабан, руки нили, пальцы иногда не слушались, когда он пытался поднять кружку с водой. Он опирался о борт, чувствовал, как под ним живёт дерево, как драккар стонет в такт тяжёлым вздохам людей. Но этот стон всё же стал чуть тише: меньше хрипов, меньше вырвавшихся сквозь зубы жалоб. На этом куске дерева над чёрной водой стало чуточку меньше боли — и ради этого он позволил очередной волне силы пройти через себя, даже если каждое такое исцеление ещё глубже вбивает в него понимание: он лечит и своих, и чужих, а сам с каждым днём всё сильнее напоминает пустую, выжатую до дна чашу.