Книга Искупление сына Одина, страница 56 – Mythic Coder

Когда бой закончился и крики сменились первым грубым гулом песен победителей, Тор сидел на земле, рядом с телом Кнута. Земля под ним была вязкой, смешанной из грязи, золы и крови, и казалось, что она липнет к сапогам мёртвых не хуже, чем к живым. Тело юнца уже остыло, щит сдвинулся в сторону, меч всё ещё лежал в пальцах, но рука давно разжалась.

Вокруг ходили люди. Одни выламывали двери остаткам домов, вытаскивали сундуки, рвали со стен ткани, срывали с мёртвых пояса и кольца. Другие выгоняли выживших женщин и детей в сторону пустого загона, где их будут считать и делить, как любое другое имущество — скот, серебро, мешки с зерном. Кто-то грубо толкал в спину, кто-то хватал за волосы, чтобы не задерживались. Чужие всхлипы и шёпот молитв смешались с хрипловатым смехом тех, кто ещё не успел остыть от боя.

Дым от горящих домов забивал лёгкие. Он щипал глаза, лез в нос, оседал на языке горькой копотью, и даже воздух казался тяжёлым от чужой беды, которой набился каждый уголок деревни. Там, где ещё недавно пахло хлебом и навозом, теперь стоял запах горелого дерева и мяса. Тор чувствовал, как этот дым въедается в волосы и одежду, и понимал, что смыть его будет труднее, чем кровь с рук.

Харальд, проходя мимо, хлопнул его по плечу так, что голова чуть качнулась.

— Встань, целитель, — хохотнул он. — Юнец погиб как воин. Это лучший конец, какой можно получить в таком деле. Многим и такого не светит.

Он сказал это искренне, по-своему, и тут же отвернулся, окликнув кого-то, кто нашёл в доме тяжёлый сундук. Для него смерть Кнута уже стала частью общей добычи ночи: один щит меньше, один мешок серебра больше.

Тор поднял руки и увидел, что они в крови. Вражьей, своей, Кнута — всё смешалось в тёмные, почти чёрные разводы, забившиеся под ногти, въевшиеся в кожу. Он провёл пальцем по ладони и понял, что не может толком разобраться, чья из них какая. У всех кровь была одного цвета, одинаково липкой, одинаково быстро чернеющей на холоде.

В груди вместо радости за удачный набег, вместо привычного восторга от победы, расползалось ощущение, похожее на ту же соль, что в море. Она жгла внутренние раны, как соль на свежем порезе, и не давала забыть ни одного крика, ни одного взгляда — ни монаха, умиравшего с крестом в руках, ни девушки, тянущейся к собственной жизни, ни юного Кнута, чьё сердце он так и не успел удержать.

Песни вокруг становились громче, кто-то уже поднимал чашу, кто-то смеялся, вспоминая, как легко поддалась эта «тихая деревенька». А Тор сидел в стороне, чувствуя, как с каждой нотой этого грубого веселья между ним и остальными растёт невидимая трещина. Он был среди победителей, но послевкусие этой победы оказалось таким тяжёлым, что больше походило на медленное, вязкое поражение — не в бою, а внутри самого себя.

Когда драккар оттолкнули от мелкого, усыпанного золой берега, ночь уже наполовину проглотила деревню и монастырь. В темноте всё ещё краснели языки огня, то вспыхивая, то оседая, как умирающее чудовище, которому никак не дают умереть. На их фоне мелькали крошечные фигурки людей, бегающих между домами, — похожие на муравьёв, которые пытаются вытянуть остатки своего мира из-под падающего сапога.

Колокол, ещё недавно созывавший их к молитве, теперь лежал в стороне, наполовину в золе, как выбитый зуб. Железный бок тускло блестел в отсветах пламени и больше не звал ни к богослужению, ни к тревоге. Его молчание казалось громче любого звона, потому что означало одно: никто уже не поднимет людей на защиту, всё, что могло случиться, уже случилось.