Книга Искупление сына Одина, страница 50 – Mythic Coder

Они ждали сигнала, и это ожидание тянулось, как слишком туго натянутая тетива, готовая вот-вот лопнуть или выпустить стрелу. Ночь обтянула рощу плотной тканью, где только слабый отсвет чужого селения на горизонте напоминал, что мир не кончился на этих деревьях. Тор смотрел на тёмные очертания деревни и каменных стен, которые через короткое мгновение превратятся в поле боя, и в груди у него жила тягучая тишина перед криком.

Ему снова вспоминался мальчик, упавший с крыши в Хассвике, корчащийся на лавке с вывернутой шеей. Вспоминался Ивар под плетью, согнувшийся, но всё равно смотрящий в ответ, и его тихое «спасибо» у хлева. Вспоминалась девочка Лив с окровавленной ногой, кровь на досках причала и облегчение в глазах её матери. Все они были частью мира, где каждый день кто-то плачет, а кто-то решает, стоит ли жизнь ещё одного человека чашки пива, мешка рыбы или лишнего куска рыбы на столе.

Здесь, за морем, всё было таким же, только лица другие, слова молитв иные, да знаки на стенах нарисованы другим богам. В этих домах тоже есть дети, которые лезут на крыши, старики, что кашляют по ночам, женщины, что ждут шагов у двери. Разница только в том, что песня, которая родится потом, будет петься не для них: ни один скальд Хассвика не станет перечислять имена тех, кто сгорит в своих деревянных домах под северными криками. Для родных этих людей они останутся всем миром, для северян — строкой о «лёгкой добыче».

Тор чувствовал, как внутри шевелится что-то тяжёлое, не дающее выпрямиться до конца. Раньше он смотрел на такие походы глазами бога: там, где падали дома, рождалась слава Вальгаллы, а человеческие крики были просто музыкой к пиру. Теперь, сидя в сырой траве, с холодной сталью у бедра и живой памятью о чужой боли под пальцами, он остро понимал: для тех, кто живёт за этими каменными стенами, он и его соседи по строю — не герои, а бедствие, напавшее в ночь, когда никто не успел спрятаться.

В груди у него шевельнулось ощущение, от которого хотелось или завыть, или рассмеяться громом, которого больше нет. Он шёл не просто за добычей и правом называться воином Хассвика. Он становился той самой бурей, что рушит крыши и ломает чужие судьбы, бурей, от которой некому спрятаться ни в Хассвике, ни здесь, под звон их тихих колоколов. И чем дольше тетива ожидания оставалась натянутой, тем яснее становилось: выбор, кем он будет в этой ночи — только сталью или ещё и теми руками, что потом попробуют хоть кого-то вытащить из-под обломков, — придётся делать ему самому, а не богам, от которых он так далеко.

Наконец со стороны деревни донёсся едва слышный крик чаек — короткий, рваный, не похожий на обычный гомон. Это был их условный знак от дозорного: всё ещё тихо, часовые либо спят, либо смотрят не туда. Шорох прокатился по рощице, как лёгкий ветерок по высокой траве. Люди перестали перешёптываться, кто-то в последний раз поправил ремень на плече, кто-то стиснул рукоять меча так, что побелели костяшки.

Харальд поднялся первым. Он на миг застыл, прислушиваясь к ночи, потом опустил ладонь на рукоять меча и проверил, чтобы металл не звенел о ножны. Осторожно повернул клинок, подогнал ремень, сделал шаг — так тихо, будто ступал босиком по залу ярла. Сдержанным жестом он велел всем приготовиться, и движение пошло по цепочке: люди выпрямлялись, натягивали шлемы, поднимали щиты.