Книга Искупление сына Одина, страница 29 – Mythic Coder

Сначала каждое движение отзывалось болью в непривычных мышцах. Плечи ныли, поясница тянула так, будто по ней прошёлся молот, руки дрожали от ведра с водой не меньше, чем раньше — от боевого топора. Но неделя за неделей тело стало чуть крепче. Спина уже не ломалась от одной охапки дров, пальцы уверенно сжимали ручки вёдер, шаги по двору стали ровнее, тяжесть перестала казаться непосильной.

Люди тоже начали меняться в отношении к нему, хоть и медленно. Они меньше пялились, перестали оборачиваться на каждый его шаг, как на диковинную рыбу, выброшенную морем. В их глазах странный пришелец постепенно превращался в ещё одну фигуру на фоне деревни: парень, который носит воду, выносит навоз и по утрам выходит на тренировку с копьём.

Иногда кто-то кивал ему при встрече у колодца или у причала — коротко, без лишних слов. Во время работы могли бросить: «Держи крепче», «Не урони», «Подай сюда» — тем же тоном, каким обращались к любому юноше. Для Хассвика это было почти признанием: раз с тебя спрашивают по-обычному, значит, считают своим, пусть и с прицепом «мальчишка с берега».

Но каждый вечер, когда он ложился на свою жёсткую подстилку в углу длинного дома и смотрел в закопчённый потолок, Тор ясно чувствовал, что между ним и этими людьми всё равно лежит пропасть. Не та, что измеряется длинной фьорда или высотой гор, а другая — небесного происхождения. Он помнил гром, Радугу, взгляд Одина, их слова о судьбе и крови, и знал: как бы глубоко он ни влез в их грязь и дым, в нём всё равно живёт то, чего они никогда не увидят. И именно из-за этого он оставался чужаком среди своих, каким бы привычным ни становился его силуэт в узких проходах Хассвика.

Чаще других рядом с Тором оказывался тот самый трэл, которого недавно пороли во дворе, — Ивар. Он работал тихо, почти бесшумно: таскал воду, выносил навоз, чинил сети у стены, не поднимая лишний раз головы. Спина его ещё помнила удары — при каждом наклоне лицо немного бледнело, губы сжимались, но ни жалобы, ни стона от него не слышно было, будто он боялся самого звука своей боли.

Однажды, разбирая вместе с ним груду мокрой соломы у хлева, Тор заметил, как Ивар вдруг задержал дыхание и замер, опершись руками о вилы. Плечи его дрогнули, словно кто-то невидимый ударил по свежим шрамам. Пот блестел у него на висках, а губы побелели.

— Сядь, — коротко сказал Тор, кивнув в сторону тени у стены. — Иначе свалишься прямо в навоз, толку от тебя будет ещё меньше.

Ивар послушался неожиданно быстро, опустился на низкий порог хлева. Тор присел рядом, протянул руку и коснулся его плеча. Кожа под пальцами вздрогнула, мышцы напряглись — тело всё ещё помнило плеть и реагировало на любое прикосновение, как на новый удар.

— Тише, — буркнул Тор, больше себе, чем Ивару. Он провёл ладонью чуть выше, вдоль спины, не нажимая. Сквозь грубую ткань рубахи он почти чувствовал, где проходят свежие рубцы — там горячо, натянуто, как плохо зашитый шов. Он позволил небольшому, осторожному теплу стечь из груди к пальцам, не так, как у Лив, а лишь умеряя боль, словно приглушая слишком громкий звук.

Ивар вздрогнул ещё раз, потом медленно выдохнул. Лицо его чуть оттаяло, напряжение в плечах ослабло. Боль никуда не ушла, но перестала быть острой, выматывающей. Он поднял глаза на Тора — серые, усталые, с тем самым взглядом человека, который давно привык не ждать добра. Теперь в них мелькнуло другое: растерянная благодарность, осторожная, как шаг по льду.