Книга Искупление сына Одина, страница 155 – Mythic Coder

Тор поднялся не сразу. Ноги слушались, но будто с запозданием, как у человека, которого только что вытащили из ледяной воды. Он пошёл туда, где стонали, потому что так делал всегда после стычек и боёв: идти к раненым, накрывать ладонями кровь, вырывать человека обратно. Вокруг ходили люди, называли имена, поднимали своих, и в этой работе не было места ни победе, ни славе.

Он опустился у мужчины с глубокой раной в груди. Тот лежал боком, губы у него были тёмные, дыхание рвалось коротко, словно воздух резал изнутри. Тор машинально положил ладони на распахнутую плоть, ожидая привычной тяжёлой теплоты, того глухого жара, который приходит из глубины и держит кровь, как рука держит воду в чаше.

Ничего не пришло.

Он почувствовал только холод собственных пальцев и дрожь — не силу, а напряжение пустого тела, которое пытается сделать то, чего уже не умеет. Рана под ладонями оставалась такой же открытой. Кровь не замедляла бег. Мужчина посмотрел на него мутными глазами, словно ждал, что сейчас станет легче, и этот взгляд был тяжёлым, как камень.

— Держись… — выдавил Тор, будто слово могло заменить тепло.

Дыхание раненого сорвалось ещё раз, ещё, и потом превратилось в длинный пустой выдох. Грудь опала, и тишина вокруг него стала иной — окончательной.

Тор сжал зубы так, что заболела челюсть. Он передвинулся к другому — у того плечо было рассечено, мясо торчало красным, и рука висела бессильно. Тор снова положил ладонь, снова попытался позвать то, что раньше отзывалось сразу. И снова — только холод кожи, только кровь, которая шла своим ходом.

Он сделал то, что мог бы любой: прижал ткань, затянул ремень выше раны, помог подняться, подставил плечо. Воин застонал и удержался на ногах, но это было не чудо — это была работа, тяжёлая и земная.

Тор отступил на шаг и оглядел свои ладони. Они были обычными — сильными, в ссадинах, в чужой крови. Внутри же зияла пугающе тихая пустота, там, где раньше всегда жило что-то тёплое и тяжёлое, связанное с самим воздухом, будто с небом была натянута нить. Нити больше не было.

Он опустил руки и вдруг понял: теперь, если кто-то умирает, он умирает по-настоящему, без последнего «может быть». И от этого тишина после грома звенела не снаружи, а у него внутри.

Когда самых тяжёлых раненых перенесли под крышу, а последних врагов либо добили у воды, либо связали, воздух над Хассвиком стал чуть чище. Дым всё ещё висел, но уже не душил так яростно. Люди ходили медленно, как после долгого бега, собирали щиты, вытаскивали стрелы из брёвен, переворачивали тела, накрывали лица плащами.

Потом Сигмунд велел собрать всех у площади перед длинным домом. Никто не спорил. Люди сошлись сами, как вода стекается в низину, потому что всем нужно было услышать слово, которое удержит их на ногах.

Ярл вышел к ним, опираясь на копьё, как на посох. На боку у него белела свежая повязка, и те, кто стоял близко в бою, знали, что под этой тканью недавно зияла смерть. Сигмунд был бледен, но держался прямо, будто боль не имела права сгибать его при людях.

Он обвёл взглядом лица — закопчённые, усталые, с кровью на щеках, с глазами, в которых ещё дрожал страх.

— Мы выстояли, — сказал Сигмунд, и голос у него был хриплый, но ровный. — Не потому, что у нас больше людей. Не потому, что волки Эрлинда стали слабее.