Книга Искупление сына Одина, страница 112 – Mythic Coder

Тор поднялся, чувствуя, как в ногах отзывается слабость после исцеления. Снег в овраге был измят, исполосован следами их сапог, кровью и обломками коры, и сам овраг напоминал маленькое поле боя, где победы не было ни у одной стороны. Торстейн коротко бросил:

— Уходим.

Мужчины по одному выбрались наверх. Тор задержался на полшага, затем всё же обернулся. Раненый лежал, приподняв голову на локте, и смотрел им вслед. Не поднимал проклятий, но и не шептал благодарности. В этом взгляде было что-то странное: не примирение, но и не чистая ненависть, скорее тяжёлое, недоверчивое признание того, что мир не так прост, как про него говорят у очагов.

Тор чувствовал, как внутри его раздирает сомнение. Правильно ли он сделал, дав шанс тому, кто, возможно, вернётся под чужим знаменем к их берегам? Не приблизил ли он собственными руками удар, который однажды обрушится на Хассвик с ещё большей силой? Гром под кожей ворчал глухо, не давая ни согласия, ни отказа.

Но другая часть его — та, что помнила крик женщин за морем, глаза Кнута под обломками и мёртвого у колодца, — знала, что иначе он уже не может. Если его сила дана лишь для того, чтобы делить людей на «своих» и «чужих», то это не дар, а всего лишь другая форма меча. И даже если за этот выбор придётся дорого заплатить, цена уже была принята вместе с тем днём, когда он впервые положил руки на чужую рану.

Снег скрипел под ногами, когда они уходили обратно к своим холмам и домам. За их спинами оставался человек, который когда-нибудь, в бою или в памяти, станет ответом на вопрос: действительно ли каждая жизнь чего-то стоит — так, как Тор начал верить, глядя не в небо Асгарда, а в глаза тех, кто лежит в крови на человеческом снегу.

Через несколько дней, когда снегопад затянул небо серой пеленой, в деревню прибежал мальчишка из дальнего хутора, как загнанный заяц: ввалился в длинный дом, хватая ртом воздух, щеки красные, глаза круглые, как у того, кто увидел нечто, что не укладывается в обычные страхи зимы задыхаясь и едва выговаривая слова. Слова срывались, спотыкались о дыхание, но главное Тор уловил сразу: «дым за холмами… ближе к выходу из фьорда… кричат так, что слышно через ветер». Люди поднялись почти одновременно, лавки заскрипели, миски опрокинулись, разговоры оборвались, словно кто-то перерубил общую нить. Сигмунд уже стоял на ногах, плащ накинут наполовину, но голос твёрдый и ясный, когда он называл имена тех, кто идёт с ним.

Тор шёл в первых рядах, рядом с Торстейном и Ингрид, за ними — ещё несколько воинов, проверенных и молчаливых. Снегопад затягивал небо серой пеленой, хлопья липли к бородам и ресницам, но ветер был с их спины, и дым, о котором говорил мальчишка, тянулся к ним, как чёрная дорожка. Чем ближе они подходили к месту, где «небо стало чёрным», тем отчётливее становился запах гари, сперва слабый, как воспоминание, затем тяжёлый, забивающий ноздри.

Сначала это был просто запах дыма, привычный каждому, кто разжигал очаг. Но вскоре к нему примешалось другое — сладковатое, мерзкое, от которого поднимался тошнотный ком: так пахли не костры охотников и не смолёные канаты, а горящие человеческие дома, вперемешку с тем, что в них было. Тор видел, как напряглась челюсть у Торстейна, как Ингрид незаметно крепче перехватила ремень щита, и понимал, что не один он чуял этот привкус чужой беды.