Книга Вызов, страница 20 – Харли Лару

Девушка на экране упала в брызгах крови. Нож убийцы сверкал, капая кровью девушки, пока погружался в неё снова и снова. Мэнсон сел на диван, прямо посередине, закинув руки на спинку.

— Хорошие рабы не сидят на мебели, Джессика, — сказал он, когда я отвернулась от телевизора. За его серьезным выражением лица всё ещё таилась улыбка. Он наслаждался каждой секундой моего унижения.

Я собрала всю свою дрожащую, сжимающуюся гордость.

— Где же тогда, черт возьми, ты думаешь, я должна сидеть?

— На полу, на коленях, у моих ног. Как хорошая девочка.

Я медленно закрыла глаза. Каждый раз, когда я ругалась на него, я была уверена, что усугубляю свое наказание — каким бы оно ни было. Мне следовало лучше следить за своим языком. По крайней мере, здесь мы были одни, без толпы зрителей, которые могли бы увидеть мое унижение. Я опустилась на четвереньки и поползла к нему, пока не оказалась на коленях у его ног, лицом к нему. Он улыбнулся.

— Так намного лучше, Джесс. Разве это не приятно? Просто отпустить, принять смущение? Я обожаю смотреть на это. — Несколько мгновений он молча наблюдал за мной, вероятно, ожидая от меня ещё каких-нибудь язвительных ответов, но я прикусила язык. — Может, мне заставить тебя снова поцеловать мои ботинки? Хм? Раз уж ты уже на коленях…

— Пожалуйста, не надо. — Слова вырвались шепотом, от отчаяния, страх расцвел от перспективы ещё большего унижения. Я прикусила губу, сожалея, что позволила Мэнсону услышать этот тон в моем голосе. Он наклонился вперед, уперев локти в колени, так близко, что я почувствовала запах мяты в его дыхании.

— Пожалуйста? — передразнил он. — Уже умоляешь, Джесс? — Его глаза изучали мое лицо. Вблизи трудно было разглядеть эту его белую линзу. Это было жутко, словно видеть тень, которой там не должно быть, на заднем плане семейной фотографии. — Такая глупая девочка. Почему ты сидишь внизу, на коленях, умоляешь меня не приказывать тебе опозориться?

— Я не знаю? — тихо сказала я. Но я знала: я понимала это всё больше и больше с каждым приказом, с каждым снисходительным взглядом и насмешливым словом. Мне нравилось чувствовать, что у меня нет выбора. Мне нравилось, что у меня есть повод отпустить свою гордость и делать грязные, унизительные вещи, которые заставляли мой живот гореть, а киску сжиматься. Я не могла сопротивляться погружению ещё глубже; я не могла сопротивляться тому, чтобы получить ещё больше этих ощущений.

Если он прикажет мне совершить самое унизительное, публичное действие, которое только можно придумать — я сделаю это. Какое бы наказание он ни придумал — я позволю ему исполнить его. Я буду ругаться, проклинать его, обзываться — но сделаю это. Я сделаю это, потому что мне хочется, чтобы в моем животе всё сжалось ещё сильнее, а тепло внутри меня разгорелось в пламя. Я сделаю это, потому что ощущение от наказания будет самое близкое к свободе из испытанных мною: нет места для гордости, нет места для тщательно продуманного смеха, нет фальшивых улыбок, нет притворства. Мои попытки сохранить маску — сарказм, споры, неповиновение — быстро рушились, разбиваясь на кусочки.

Дать Мэнсону Риду такую власть надо мной… возможно, это была карма за то, какой сукой я была по отношению к нему. Может, это будет самым большим самопознанием, с которым я когда-либо сталкивалась. Что бы это ни было, я не могла сопротивляться этому.