Книга Этюд в сиреневых тонах, страница 275 – Тиана Соланж

Взгляд женщины, язык теперь не поворачивался называть ее мамой, остановился на мне, и я не заметила в нем ни капли сожаления или сострадания — ничего в нем не было, только пустота. И это пугало, по-настоящему пугало, до дрожи в коленках. На что готова отчаявшаяся женщина, я догадывалась, но тяжелее было услышать это от нее самой?

— И тогда я решилась. Нашла того, кому их смерть, всех их! была выгодна не меньше моего! — я застыла, пытаясь осмыслить то, что она мне сказала. В глазах Виктории я видела безумие, настоящее безумие, но то, что был еще кто-то…. — Да, устроить несчастный случай, аварию, не составило труда. Твой папаша сдох сразу, а вот эта дрянь — твоя мать, она не-ет. Мучилась долго, подыхала, я видела это своими глазами, — я поперхнулась воздухом, смотря на Сокольскую во все глаза. И она так хладнокровно говорит о… чужой смерти?! Это… человек?! Или в ней все человеческое умерло?

— Но врачи успели, нет, не спасти — она все-таки сдохла! — расхохоталась Виктория, а я отшатнулась, едва не свалившись с противоположного края кровати. Теперь я всерьез опасалась оставаться с этой… этим монстром в юбке наедине. Ее безумный взгляд снова остановился на моем бледном лице, а тонкие губы с ярко-алой помадой приоткрылись в оскале. — Врачи зафиксировали смерть, но ты… ты — маленькая пиявка хотела жить. Ты так вцепилась в утробу своей мамаши, что врачам не оставалось ничего, как подключить ее к аппаратам на то время, пока ты не родишься. Тварь! — зашипела она не хуже змеи. — Тварь, отобравшая у меня в тот день все, что было мне дорого! Жора… это он оплатил в клинике палату, где вас поселили. Этот «инкубатор» продолжал дышать, хоть и был мертв, чтобы ТЫ! ты жила!

Я больше не сдерживала слез. Они катились по моим щекам, оплакивая чужую судьбу. Жизнь той, которая никогда не смогла бы взять меня на руки, но она… она сохранила мне жизнь. Моя мама! А я даже имени ее не знаю. Я сжалась в комок, представляя, что такое могло случиться с моим ребенком. Ладони невольно коснулись живота, пытаясь защитить его.

— Ты… монстр, — одними губами прошептала я, прикрывая глаза. В голове было до противного пусто. Я называла… это матерью?

— Думаешь, меня задевают твои слова? — спокойно заявила Виктория, брезгливо отворачиваясь от меня и глядя в окно, — нисколько. Я бы с радостью забыла о твоем существовании, но… ты снова ворвалась в мою жизнь, окончательно разрушив ее. Ты отняла все, что было моим. Даже моего сыночка, — Виктория с ненавистью смотрела на меня, а я даже не находила в себе сил ее пожалеть. Она же совсем безумна, а как же ее новый муж? Тот, кого, как она призналась, любит?

Я покачала головой, в такт своим мыслям, но, видимо, мое движение поняли по-своему.

— Считаешь, что не виновата в этом? — вздернула бровь Сокольская, — виновата! Еще как! Из-за тебя, из-за того, что ты собралась появиться на свет, а Жора пожелал присутствовать при этом, он сорвался и уехал. Бросил меня и моего ребенка. У меня начались преждевременные роды, я двадцать часов мучилась, не в силах родить! Врачи, конечно, сделали все возможное, но мой малыш так и не заплакал, — она отвернулась, а я с жалостью смотрела на ее постаревшее лицо. Заметив мой взгляд, Сокольская вышла из себя. — Не смей жалеть меня! Не смей! Это твоя вина! Только твоя, и я хотела сделать с тобой тоже самое, но ты…, — он медленно сделала вдох, снова возвращая себе ледяное спокойствие. — Жора принес тебя утром, — продолжила она глухим голосом, — положил рядом, а сам весь светился от счастья. Мне и не нужно было смотреть на тебя, чтобы понять, что…. Я возненавидела тебя с первого взгляда, стоило мне увидеть твои глаза. Ты смотрела… словно жалела, совсем, как сейчас. Не веришь? — она снова безумно расхохоталась, — конечно, не веришь! Но ты так на нее похожа, словно эта тварь снова смотрит на меня, как смотрела в тот день! А ты, так и вовсе, ее копия! Ненавижу тебя! Ненавижу!