Книга Развод. Цена искупления, страница 75 – Анна Гранина

Вика.

Саундтрек к главе Татьяна Буланова "Не плачь"

На кухне достаю виски. Бутылка почти пуста — я пила её последние дни, когда нервы рвались. Наливаю полный стакан, не разбавляя. Первый глоток обжигает, второй глушит мысли. Сажусь, смотрю в окно. Огни города чужие, холодные. Как я.

Сегодня всё кончилось. Он стоял в суде, с красными глазами, с этой щедростью, от которой тошнит. Дом, машина, миллионы. Зачем? Чтобы я несла его вину? Я не хотела брать, но сдалась под взглядом Литвинова и судьи. И теперь ненавижу себя. Двадцать лет назад он дарил мне любовь. Теперь — цепи.

Виски жжёт вены. Хорошо, что Ромка в Англии. Он звонил вчера: «Мам, я могу приехать». Я сказала: «Нет. Живи». Он спорил, но послушал. Если бы он видел меня сейчас — с этим стаканом, с этой злостью, — он бы сломался. Пусть дышит там свободно. Хоть кто-то из нас должен.

Стук в дверь — резкий, настойчивый. Я вздрагиваю, ставлю стакан, иду, шатаясь. Открываю — и воздух застревает в горле.

Максим.

Он стоит на пороге, в мятом пиджаке, без галстука… Щетина, сжатые губы. Он трезвый. И злой.

— Что ты тут делаешь? — голос мой резкий, невнятный, ломается под тяжестью виски и злости. Я прислоняюсь к стене, чтобы не упасть, смотрю на него, щурясь. — Пришёл позлорадствовать?

Он молчит, смотрит. Его взгляд скользит по мне — по волосам, что падают волнами на плечи, по груди, что вздымается с каждым рваным вдохом. Я вижу это в его глазах — он всё ещё считает меня красивой. Даже такой — пьяной, сломленной, ненавидящей. Особенно такой.

— Я не злорадствую, Вик, — говорит он наконец, голос низкий, ровный, но в нём дрожь. — Я пришёл узнать, всё ли с тобой в порядке.

Я смеюсь — горько, надрывно, звук эхом бьётся о пустые стены. Слёзы жгут глаза, я прижимаю руку ко рту, чтобы подавить рыдание, но оно рвётся наружу.

— В порядке? — кричу я, голос срывается. — Я хорошо выгляжу? Двадцать гребаных лет, Максим! А ты стоишь тут и притворяешься, что тебе не всё равно?

Он шагает ко мне, руки всё ещё в карманах, лицо тёмное от гнева и боли.

— Мне не всё равно! — рявкает он, голос режет воздух. — Ты думаешь, я этого хотел? Думаешь, я планировал, что всё так кончится?

Я отталкиваюсь от стены, шатаясь, иду к нему, сокращая расстояние. Слезы текут, я не вытираю их.

— Ты изменил мне! — шепчу я, и голос дрожит, как струна, готовая лопнуть. — Ты предатель, Максим! Предал меня, Ромку, всё!

— Я не… — он обрывает себя, выдыхает резко, зло. — Я не хотел! Это была ошибка, Вик! Ошибка!

— Ошибка? — кричу я, толкая его в грудь. Он не отступает, хватает меня за запястья, сжимает. — Ты спал с ней в нашей спальне! Ты сломал мне жизнь! А теперь орёшь про ошибку? Ты с ней общался, а мне лгал! После нее ко мне шел!

— Я люблю тебя! — орёт он в ответ, встряхивая меня. Его лицо красное, вены на шее вздулись, глаза блестят лихорадочно. — Всё ещё люблю! Тебя одну люблю и любил!

Я задыхаюсь. Его слова — как удар в живот. Я вырываюсь, бью его по груди, кричу:

— Отпусти меня! Ты не имеешь права это говорить! Не имеешь права меня любить!

— Я не отпущу тебя! — рычит он, притягивая меня ближе. — Не могу, Вик! Не хочу!

Его руки жёсткие, горячие, глаза в моих — полные боли, гнева, отчаяния. Я ненавижу его. Хочу ударить, выгнать, вырвать из себя. Но не могу. Виски в крови, его запах, его тепло — всё рвёт меня на части. Я кричу, толкаю его, он держит крепче.