Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 91 – Анна Гранина

Я слушаю внимательно, будто каждое слово — ключ к восстановлению картины. Чернов говорит спокойно, но я чувствую: он на грани. Устал. Выжжен. И всё же держится.

— Один только ускользнул, — продолжает он. — Руденко. Границу не пересёк, но след потеряли. Мы роем землю. Его время придёт. Он не выплывет.

— Хорошо, но этот ублюдок умеет заметать следы. Громова взяли?

— Да, уже дал показания. Все схемы раскрыл и про поджог в ателье рассказал.И все схемы выдал, сучара.

Я собираюсь спросить про законопроект. Удалось ли его откатить? Но не успеваю.

Дверь открывается.

И в палату входит чудо.

На пороге — Вика. В руках цветы, немного неуверенные шаги, светящееся лицо. А рядом с ней — Ромка. Мы с ним вчера уже виделись, но сегодня они не одни. В руках у него детская переноска. Люлька нежно-белая, с розовыми кружевами. Он держит её с такой осторожностью, будто в ней хранится сама суть жизни.

И она там. Наша с Викой дочь. Наша Надя.

Я не верю глазам. Это не просто сцена из сна – это то, что я мог потерять. И не потерял. То, кого никогда мог не увидеть. То, ради чего дышу и ради чего я выползал из рук костлявой старухи.

— Привет, — говорит Вика, и голос её дрожит от переживаний и трогательности момента. — Мы пришли.

Я тянусь к ней, рука слушается плохо, но она мгновенно оказывается рядом, обхватывает мою ладонь своими пальцами, прижимает к губам. И я чувствую, вот оно мое, настоящее и будущее. Всё настоящее. Боль, любовь, тепло, нежность. Всё здесь.

Рома аккуратно ставит люльку на край кровати и приподнимает её повыше, чтобы я мог видеть. Наклоняется, достаёт из неё свёрток и передаёт Вике. Она поднимает на руки нашу дочь и подходит ближе. И я вижу её…

Крошечная. Укутанная в плед. Морщится и зевает, сжимая кулачки. И вдруг открывает глаза. Маленькие, блестящие пуговки. Родные. Мои. Я смотрю и всё внутри переворачивается. Меня топит волной, сносит к чёртовой матери всю боль, страх, слабость.

— Вот она, — шепчет Вика. — Наша девочка. Смотри, папочка, знакомься со своей копией.

Я с трудом поднимаю руку, дотрагиваюсь до крохотного кулачка. Она цепляется за мой указательный, крошечными пальчиками— но с такой силой, что я замираю.

Ком в горле. Глаза горят. Я шепчу, почти неслышно:

— Привет… малышка.

Рядом Вика тихо всхлипывает, аккуратно присаживается на край кровати, удобнее располагая дочь, чтоб я был ближе к ним.

— Всё уже позади, слышишь? — шепчет она. — Мы вместе. Мы выстояли. И врач хорошие прогнозы дает. Я только что с ним разговаривала.

Я киваю. Не могу говорить — внутри всё переворачивается. Это — не просто встреча. Это возвращение к жизни.

— Ты не представляешь, как я ждал, — говорю наконец, выдохнув сквозь боль.

— А ты не представляешь, как мы боялись, — отвечает Вика. — И как мы ждали. И … я люблю тебя. Слышишь? Только посмей на ноги не встать!

— Мам, ты сейчас всю палату слезами затопишь, — ворчит Ромка из-за ее спины, снимая на телефон наше знакомство с дочей. — А я между прочим для домашнего архива видос снимаю.

— Рома, — вспыхивает Птичка, — Ты оборзел?

Фух девочки, эпилог остался) и может быть бонус потом будет. Или два) с Заделом на две истории: Чернова и Волкова младшего. Надо?

Макс.

Прошло два месяца с того момента, как я открыл глаза после комы. С тех пор всё будто стало другим — тише, мягче, теплее. Я дома. В нашей спальне. В своей постели. Не в стерильной палате, не под капельницей, не под звуки аппаратов, что пищат, как назойливые мухи. Дома. Где утром пахнет кофе из кухни, а к вечеру вкусным ужином, где скрипит паркет, где солнечный луч пробивается через шторы и рисует полосы на стене.