Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 86 – Анна Гранина

Каждое утро я еду в больницу к мужу. Сажусь у постели Макса. Держу его за руку. Глажу по щеке. Шепчу. Прошу. Уговариваю. Он такой бледный, почти прозрачный. Как стекло. Хрупкий, как никогда. Но для меня он могучий и всесильный, был, есть и будет.

Надю я оставляю только с Олей или с Ромкой. Всё. Никаких нянь. Ни под каким предлогом. Эту малышку я не доверю никому, кроме самых близких. Оля берёт на себя ночи, Ромка — вечера. Короче, не оставляют они меня ни на минуту. Круглые сутки рядом, а мне все-равно дома пусто и одиноко. А Ромка такой заботушкой оказался, что…сердце зашкаливает от уровня эндорфинов в миг, когда он Надю на руках носит или воркует с ней. Во всем помогает, когда минута свободная выпадает. Греет бутылочку, меняет подгузник, качает коляску. Они - мой тыл.

Но сегодня Оля не выдерживает:

— Вика, посмотри на себя, ну! — Она смотрит на меня исподлобья, держа Надю на руках. — Режима нет, молоко почти пропало, ты сама на себя не похожа. Исхудала, глаза ввалились. И ребёнок у тебя беспокойный. Ты хоть понимаешь, что ты творишь? Возьми себя в руки, у тебя младенец на руках!

Я молчу. Потому что всё это правда. Я знаю. Я чувствую. Я сгораю изнутри. Мысленно я в больнице. 24 часа в сутки. Я живу там. А здесь я оживаю только когда дочка рядом.

— Я знаю, Оль… — выдыхаю. — Завтра его выводят из комы. Завтра. И вот после этого… может быть… я хоть чуть-чуть выдохну.

Оля качает головой. Чмокает аккуратно спящую Надю в пухлую щечку, перекладывает ее в кроватку, а потом садится рядом со мной.

— Ты как струна натянутая. Что с тобой? Ты бы хоть из себя всё это выпустила. Поплачь, Вика. Ну поплачь. Иначе с ума сойдёшь.

Я прикусываю губу. Но слёзы не идут. Глаза сухие. Слишком много уже выплакано. Или где-то глубоко внутри — зажато, закупорено.

— Я не могу, Оль. У меня внутри всё как замерло. Как будто даже слезам выхода нет. Я только жду… жду, когда он откроет глаза. И боюсь. Потому что вдруг он не вспомнит? Или не сможет встать? Для Макса это как… смерти подобно. Он же всегда сильный, непоколебимый. А теперь…

— Ты любишь его, — тихо говорит Оля.

— До боли, — шепчу я. — До злости, до отчаяния. И боюсь потерять. Он ведь даже не держал её на руках. Нашу дочь. Он даже не знает, как она улыбается…и пахнет как… И… Оль, ну мы ж в разводе. Что если он…

— Да заткнись ты, дурочка! И чушь не мели!

...

Я уже привыкла, что за мной ездят три машины охраны. Всегда. Чернов всё организовал. Не спрашивал разрешения. Просто поставил под окнами кортеж и роту ребят и всё. Это не обсуждалось. Я даже не удивилась. Устала удивляться. Просто приняла, как ещё один слой реальности. Как неизбежное и необходимое.

Что странно — за эти дни ко мне никто так и не пришёл из полиции. Ни следователь, ни оперуполномоченный или кто там в таких случаях должен? Не вызвали на опознание. Не задали ни одного вопроса. Как будто… ничего не было. Ни подвала, ни наручников. Ни Маши с её безумием. Ни выстрела, который разорвал мне жизнь пополам.

Но я-то знаю. Всё было. Каждая минута врезана в память. Значит, кто-то это решает за моей спиной.Или решил. Тихо. Быстро. По-своему. Но я не слепая. И не наивная. Я хочу знать. Я должна знать.

Мы едем. Медленно, сквозь вечерний город. Улицы пахнут сыростью, бензином и уже настоящим весенним воздухом. Окно приоткрыто, но не помогает — душно. Или это во мне всё сжимается от тревоги.