Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 30 – Анна Гранина

Словно мы оба готовы говорить по-взрослому, но ждём, кто начнёт первым.

— Слушай, — говорит он вдруг, отодвигая тарелку и глядя мне в глаза. — Я хочу всё знать. Всё, о чём не знал и не знаю.

Я замираю, вилка повисает в воздухе.

— Ты о чём? — переспрашиваю, хотя понимаю.

— Про развод и Алису, — голос его ровный, но я вижу, как пальцы сжимают край стола. — Про маму. Про вас вообще. И мой стартап.

Ты ведь всегда всех удерживал. А тут — отпустил.

Я опускаю вилку. Смотрю на него. Ответ у меня есть давно, но проговорить его вслух — как ножом по горлу.

— Потому что думал, что если держать силой — сломаю окончательно, — говорю я медленно, подбирая слова. — Мы тогда все были на грани.

Он кивает. Медленно. Смотрит в тарелку, потом снова на меня.

— Понимаю, — говорит он тихо. И я вижу, как его плечи расслабляются.

Мы слишком похожи. Он унаследовал от меня эту упрямую молчаливость, эту привычку держать всё в себе, пока не рванёт.

Но он лучше меня — он спрашивает. А я тогда молчал.

— Мне сейчас нужна помощь, — говорю я вдруг. Сам удивляясь, как легко это вырывается. — В компании. Я всё один уже не вытягиваю.

Он смотрит в упор. Глаза сужаются.

— Ты серьёзно? — голос его чуть дрожит. Но не от раздражения — от чего-то другого.

— Серьёзнее некуда, — киваю я. — Рома, ты можешь отказаться — твоё право. Но я хочу, чтобы ты вошёл в дело. Ты уже многому научился. Разобрался.

Если не для меня — так для себя. Я не вечный. А всё это — не игрушка.

Он молчит. Жуёт губу, смотрит мимо. Я жду. Не давлю, но внутри всё сжимается от надежды.

— Я подумаю, — говорит он наконец. Голос твёрже, чем я ожидал. — Но если войду — то по-настоящему. Не на правах сына. А как партнёр.

Я улыбаюсь — впервые за этот день, впервые за долгое время.

— Вот и договорились, — говорю, поднимая бокал с водой.

Он кивает. Чокается со мной.

— Но про Алису ты мне всё расскажешь. Сейчас. Я хочу знать всё.

Максим.

Я откидываюсь на спинку кухонного стула, сжимаю холодный бокал с водой. Горло пересохло — не от жажды, от слов, что рвутся наружу, но не находят выхода. Кухня тонет в полумраке, только свет над столом выхватывает наши лица, тени ложатся на стены, как свидетели того, что сейчас произойдёт. За окном Москва гудит, но здесь, внутри, тишина такая густая, что её можно резать ножом. Только часы где-то в гостиной тикают, отсчитывая секунды до правды.

Рома сидит напротив, чуть сгорбившись, плечи напряжены, пальцы подрагивают на краю стола. Его взгляд прямой, твёрдый, как у человека, который больше не хочет полуправды. Он ждёт. И я знаю: этот разговор — как мост. Либо мы перейдём его вместе, либо он рухнет, и мы останемся по разные стороны. У меня есть выбор, как всегда — промолчать, уйти, надавить, перевести всё в шутку. Но я смотрю на сына, на его глаза, такие же, как у Вики, и понимаю: молчание — это слабость. А я не слабый. Не перед ним.

Я ставлю бокал на стол, стекло звякает, нарушая тишину. Смотрю на Рому, ловлю его взгляд.

— Ты хочешь знать всё, — начинаю я медленно, голос садится от напряжения. — Хорошо. Я расскажу. Но ты должен понять: правда — не всегда красивая. И не всегда справедливая. Она не сделает меня лучше. Но я никогда не был трусом — ни в жизни, ни перед собой, ни перед кем бы то ни было.