Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 28 – Анна Гранина

— Надя Волкова… — он снова улыбается, на этот раз теплее, искреннее. — Красиво звучит.

Я киваю, а в душе снова поднимается странная, щемящая боль, смешанная с нежностью. Хочется верить, что имя станет пророческим, что именно она поможет нам всем снова обрести друг друга.

— Спасибо, что сказал Роме, — говорю я тихо, вспоминая нашу прошлую встречу. — Мне было очень важно, чтобы он узнал от тебя. Чтобы вы оба были рядом.

Он смотрит на меня долго, серьёзно, затем вздыхает:

— Это правильно. Я хочу, чтобы ты знала: я сделаю всё, чтобы вы с ней были здоровы. Что бы ни случилось дальше, я буду рядом, Птичка. И Надя… она будет счастливой. Я обещаю.

Его слова звучат уверенно и спокойно, и впервые за долгое время я полностью верю ему. Верю, что он сделает именно так, как говорит. Что он уже делает это, будучи рядом, держа мою руку, лаская ладонью живот, в котором растёт наша дочь.

— Я верю тебе, Макс, — шепчу я тихо, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — И спасибо тебе за это.

Он молчит, не отводя взгляда. В его глазах — океан чувств, которые не вместить в слова. Он просто сжимает мою ладонь чуть крепче, передавая тепло и уверенность.

— Мы справимся, — говорит он, словно ставит точку в нашем разговоре. — Ради Наденьки. Ради нас всех.

И я киваю, чувствуя, как эти слова становятся моей новой опорой.

Мы справимся. Вместе. Потому что теперь у нас есть Надежда.

Макс.

Утро выдалось не из лёгких. Обычно я начинаю день с кофе, с больничных коридоров, где лежит Вика, или с дел в министерстве. Но сегодня всё иначе.

Телефон звонит в семь утра, и голос моего начбеза звучит как выстрел:

— У нас проблемы. Я уже в офисе. Жду, Максим Сергеевич.

И я уже знаю: день пойдёт наперекосяк.

В офисе непривычная тишина. Никаких лишних слов — только короткие фразы в динамике рации, щёлканье клавиш и шорох бумаг. Мои люди работают молча и быстро — привыкли, что я не терплю суеты.

Отчёты о поджоге лежат на столе: стопка чёрно-белых снимков и сухие строчки текста, но ясности они не дают.

Я беру верхний лист, читаю: «Неустановленные лица, предположительно местные, следы отсутствуют».

Пальцы сжимаются, бумага мнётся в руке.

— Исполнители — наёмники, — говорит Денис, стоя у окна, спиной ко мне. Его голос ровный, как всегда, но я слышу в нём напряжение. — Местные, с низкой социальной. Работали чисто. Следов почти нет. Камеры слепли ровно на пять минут — как по таймеру.

— Кто заказчик? — отрезаю я, глядя ему в затылок.

Он поворачивается, разводит руками. И я вижу в его глазах то, что ненавижу больше всего — отсутствие нужного мне ответа.

— Нет нитки. Или она оборвана. Не первый раз работают — это точно. Деньги — наличка, телефоны — одноразовые. Глухо.

Я молчу. Откидываюсь на спинку кресла, смотрю на фотографии обгоревшего фасада — чёрные стены, выжженные окна, пепел вместо того, что Вика строила своими руками.

В груди вскипает ярость. Холодная, тяжёлая, как свинец.

Это не просто поджог — это удар по ней. По мне. По всему, что я пытаюсь защитить.

Мысль одна: найти. Неважно, сколько времени уйдёт, сколько это будет стоить, сколько голов придётся разбить.

— Найдите, — говорю я тихо, но голос режет, как сталь. — Неважно как. Найдите.

Денис кивает коротко, без лишних слов. Он знает: «неважно как» — это карт-бланш на любые методы.