Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 33 – Анна Гранина

Я замолкаю, чувствую, как усталость наваливается на плечи. Рома смотрит в стол, пальцы теребят край скатерти. Потом он встаёт, проходит к окну, останавливается, глядя на ночную Москву. Фары машин отражаются в стекле, лицо его скрыто тенью.

— А мама знает? — спрашивает он глухо, не оборачиваясь.

— Сейчас — нет, — отвечаю я, выпрямляясь. — Я не успел ей рассказать. Знаешь ли… Надюшка все мои планы сместила. Фокус. А сейчас маме нельзя волноваться. Но когда она будет готова, когда я увижу, что это ей поможет — я расскажу. Обязательно. Если это будет нужно ей. Когда-нибудь.

Он оборачивается, смотрит на меня. Шаг ближе, садится обратно. Его глаза блестят — от слёз или от света, не разобрать.

— Ты хочешь, чтобы я тебе поверил? — голос его твёрдый, но в нём дрожь.

— Я хочу, чтобы ты сам решил, — говорю я, глядя ему в глаза. — Не потому, что я твой отец. А потому что правда — важнее всего. Даже если она ломает.

Мы смотрим друг на друга долго. Мужчина и мужчина. Без фальши. Без прикрас. Его лицо смягчается, и я вижу, как он делает выбор.

— Поверю, — говорит он тихо. — Но если соврал — больше не прощу.

Я протягиваю руку. Он жмёт — сильно, как взрослый, как равный. И в этом рукопожатии — всё. Новый мост, который мы всё-таки перешли.

Максим.

Кухня погружена в полумрак, только тусклый свет лампы над столом выхватывает нас с Ромой из темноты, оставляя углы в тени. Запах крепкого чая витает в воздухе, смешиваясь с чем-то тёплым, домашним — может, от старой деревянной столешницы, что хранит следы наших разговоров, ссор, молчаливых вечеров. За окном Москва живёт своей жизнью: фары машин мелькают, как далёкие звёзды, гул улиц доносится приглушённо, словно из другого мира. Но здесь, внутри, тишина такая плотная, что её можно потрогать. Только старые часы в гостиной тикают, медленно, как сердцебиение, отсчитывая секунды до слов, которые я боялся произнести. Но, произнес.

Рома откидывается на спинку стула, проводит рукой по лицу, будто хочет стереть всё, что я только что вывалил на него — правду, что жжёт, как кислота. Его пальцы дрожат, он вздыхает — резко, почти срываясь, как будто лёгкие отказываются держать воздух. Он смотрит на меня, и в его глазах — хаос: шок, боль, растерянность, что-то ещё, чему нет имени. Он открывает рот, закрывает, потом выдавливает, и голос его дрожит, как натянутая струна:

— Охренеть, пап. Прости за такие слова, но… мне курить вдруг захотелось.

Я хмыкаю, уголок рта тянется в улыбке, но она выходит усталой, почти горькой. В груди жжёт, как от старой раны, но я стараюсь держать голос лёгким, чтобы не спугнуть этот момент, эту хрупкую нить между нами.

— Курить не начни, — говорю я, — лучше воды налей. Или чай завари.

— Не поможет, — мотает он головой, и в его голосе — смесь усталости и чего-то колючего, что он ещё не готов выпустить. Но он встаёт, шаги тяжёлые, будто пол под ним качается. Подходит к раковине, открывает кран, вода плещется в стакан, звякает стекло о столешницу. Он делает глоток, возвращается, садится, и я вижу, как его пальцы сжимают стакан так, будто это единственное, что держит его здесь, в реальности.

— Как ты вообще это всё… вытащил? Пережил? Ты как, блин, вывез?

Я смотрю на него, и в груди что-то ломается, как сухая ветка. Не мальчик. Мужик. Двадцать лет, а в голосе — не жалость, не упрёк, а настоящий, взрослый вопрос. Он хочет понять, как жить с такой правдой, как не утонуть в ней. Я ставлю свой бокал на стол, опираюсь локтями, переплетаю пальцы, чтобы унять дрожь, что пробегает по рукам.