Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 22 – Анна Гранина

— Что… нужно от меня? — голос хрипит, словно я не говорил целую вечность.

— Спокойствие, прежде всего. Поддержка. И… принятие. Мы не можем предугадать, как будет развиваться ситуация. Но сейчас она держится. Ради ребёнка. И вам нужно сделать то же самое. Быть рядом.

— Я привезу любого врача. Из Швейцарии, Израиля, Штатов. Назовите имя — и через пару часов он будет здесь.

Он качает головой. Не раздражённо — по-доброму, почти по-человечески.

— У нас отличные специалисты, поверьте. Мы делаем всё возможное. И потом… в её состоянии перевозить куда-то — нельзя. Это слишком рискованно. Мы уже начали курс. Наблюдаем.

Я киваю, но внутри всё рвётся — я должен был быть рядом раньше. Сделать больше. Не допустить этого.

— Можно к ней? — спрашиваю, чувствуя, как сжимается горло.

— Да, — говорит он после короткой паузы. — Но ненадолго. Пять минут. Постарайтесь быть спокойным. Не взволнованным. Не говорите ей ничего плохого. Она держится, но любая лишняя эмоция — это риск. Пожалуйста.

Я киваю. Не знаю, получится ли сдержаться. Но хотя бы увидеть её. Хотя бы услышать её голос.

Он кивает медсестре, та подаёт мне бахилы и халат, помогает надеть шапочку. Я иду за ней, шаг за шагом, будто в кошмаре. Привычная реальность рассыпалась. Осталась только эта дорога — к Вике.

Палата реанимации. Много приборов. Белые стены. Писк аппаратуры.

И Вика. Такая маленькая, почти прозрачная на фоне всего этого железа и пластика. Она лежит на боку, лицо бледное, губы сухие. Ресницы дрожат. И глаза приоткрываются.

— Макс… — шепчет она.

У меня перехватывает дыхание. Я подхожу ближе, присаживаюсь на край кровати, осторожно беру её руку.

— Я здесь, Птичка, — говорю я тихо. — С тобой.

Она кивает. Губы едва шевелятся.

— Сказали, ты меня донёс сам…

Не помнит ничего…

— А как иначе, — усмехаюсь я сквозь сжатое горло. — С тебя пылинки только сдувать можно, ты же знаешь.

Она слабо улыбается, потом снова морщится будто от боли.

— Как ателье? — спрашивает еле слышно.

— О нём потом, — отрезаю. — Сейчас ты — самое главное. Ты и наша девочка.

Её глаза наполняются слезами.

— Я боюсь, Макс… — шепчет она, сжимая мою руку. — Я правда боюсь.

— Я тоже, — говорю честно. — Но я рядом. И всё будет хорошо. Мы справимся. Ты справишься. Я в тебя верю.

Она отводит взгляд, будто стесняется слёз. Губы чуть дрожат.

— Позвони Роме… пожалуйста… скажи, что со мной всё нормально. Он тоже ничего не знает…

— Хорошо, — киваю. — Обязательно.

Она закрывает глаза на секунду. Губы чуть приподнимаются — не то улыбка, не то просто выдох облегчения. Я сжимаю её руку чуть крепче, прижимаю к губам.

Пять минут истекают. Медсестра подаёт знак. Я не хочу уходить. Всё во мне протестует. Но поднимаюсь.

— Я ещё приду, — обещаю. — Каждый день. Каждую минуту, когда разрешат.

Она кивает — слабо, но я вижу, как сжимаются её пальцы на простыне. Боится. Я тоже. Но я не покажу.

Выходя из палаты, я чувствую, как воздух режет горло. Как будто я снова научился дышать — и каждый вдох даётся больно.

Я не могу потерять её.

Я не могу потерять их.

Я выхожу из больницы, достаю телефон и долго смотрю на экран. В голове — гул. Шум приборов, голос Вики, дрожь в её пальцах, когда она просила: «Позвони Роме».

У него ночь. Будить сына — не в моих правилах. Да и спит ли он? В двадцать лет парни точно не спят ночами…