Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 24 – Анна Гранина

— Ясно, — глухо отвечает он. — Он… твой?

— Что, блядь, за вопросы? — бешусь моментально. — Мы с тобой обо всём ещё поговорим. Обо всём. Но после, как только выйдем от неё. И ты меня выслушаешь.

Он наконец смотрит мне прямо в глаза.

— Окей. Только покажи мне её. Я… я должен.

— Пойдём, — киваю, и вместе с ним входим в коридор, где время застыло.

Пока мы идём к палате, я слышу, как он тяжело дышит. Губы сжаты, глаза бегают. Он боится. И я боюсь. Но бояться некогда.

Вика лежит, повернувшись к двери. Бледная, но в сознании. Глаза открыты, и в них… Господи, сколько в них всего. Усталость, боль, страх — и всё равно она держится.

Рядом с ней — приборы, капельницы, пульсометр, и всё это выглядит таким неестественным рядом с ней. С самой живой женщиной, которую я когда-либо знал.

— Птичка, — говорю я, подхожу ближе.

Она слабо улыбается, глаза начинают блестеть от слёз.

— Ты пришёл, — шепчет.

Я осторожно беру её руку. Она тёплая. Живая. Эта ладонь — мой якорь.

— Я рядом. Я обещал.

— А... — её взгляд скользит за моё плечо. Она замирает. — Рома?

Я отступаю на шаг, давая ему место. Он делает шаг вперёд.

— Мам, — выдыхает он. — Господи, мам…

Вика тянет к нему свободную руку. Он подбегает ближе, берёт её ладонь в свои, прижимает к щеке.

— Ты чего же… — его голос дрожит. — Ты чего не сказала?

— Я не хотела, чтобы ты переживал, — шепчет она, и по её щеке скатывается слеза. — Там, далеко… у тебя жизнь…

— Да к чёрту мою жизнь, — срывается он. — Мам, ну как ты… как вы вообще… — он смотрит на меня. — Вы…

Я кладу ему руку на плечо. Жест добрый, сдержанный.

— Сестра, Рома. Там сестра.

Он кивает, не сводя глаз с матери.

— Вы… вместе, — шепчет Вика. — Мальчики мои…

Я вижу, как у неё дрожат губы, как сжимаются пальцы. Поднимаю её руку к своим губам, целую.

— Мы с тобой, Птичка. Всегда.

— С нашей девочкой, — добавляет она, едва слышно. — Я чувствую её… она толкалась…

— Она сильная, как ты, — улыбаюсь сквозь горло. — Маленькая волчица.

Вика чуть смеётся, но тут же морщится — боль ещё с ней. Я сжимаю её пальцы крепче.

Рома присаживается рядом.

— Мам, всё хорошо будет, — говорит он тихо. — Слышишь? Вместе. Всё пройдём. И я её жду… Можно?

Вика кивает. Рома невесомо касается ладонью живота. А у меня внутри что-то сжимается и разворачивается одновременно. Это мгновение — оно будто склеивает треснувшее между нами. Пусть ненадолго, пусть только сейчас. Но оно есть. И этого уже достаточно.

Входит медсестра, мягко предупреждает:

— Пора.

— Мы ещё вернёмся, — говорю ей. — Обязательно.

Вика отпускает руку сына неохотно.

— Я люблю, — шепчет она.

— Мы знаем, — хором отвечаем мы с Ромой.

Выходим. Молча. А я в голове слова её кручу: "Люблю…"

Вика.

Я лежу, смотрю в потолок и чувствую, как в ушах всё ещё гудит от лекарств и страха. Палата слишком светлая, слишком белая, слишком стерильная. Хочется закрыть глаза и притвориться, что всё это сон. Но нет, реальность слишком чёткая и болезненная — я здесь, в реанимации, с кучей проводов и катетеров. В животе тихо, и я снова осторожно поглаживаю его ладонью, стараясь почувствовать хоть малейшее движение моей девочки.

— Всё хорошо, малышка… — шепчу я одними губами. — Мы справимся.

Дверь палаты открывается, и входит врач. Его лицо серьёзное, но не пугающее. Глаза добрые, уставшие. Подходит ближе, смотрит на мониторы, на меня, затем садится рядом на стул. От его спокойствия и уверенности становится чуть легче дышать.