Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 20 – Анна Гранина

— Она на седьмом месяце. Беременность была долгожданной, очень… — мой голос звучит беспомощно и слабо, и врач понимает, что от меня мало толку, только сочувственно кивает:

— Мы сделаем всё возможное.

Они уходят, дверь закрывается, и я остаюсь один в пустом коридоре больницы. Сажусь на стул, обхватываю голову руками, чувствуя, как страх, тревога и отчаяние накрывают меня с головой.

Сейчас я абсолютно бессилен. Сейчас я могу только ждать, надеяться и молиться, чтобы с ней и нашей девочкой всё было хорошо.

Потому что это не просто страх или беспомощность. Это осознание того, что я могу потерять самое важное в своей жизни — семью. И сейчас я готов на всё, лишь бы они были живы и здоровы.

Максим.

Коридор больницы давит своей стерильной тишиной. Минуты тянутся, как вечность. Каждая секунда отдается в голове гулким эхом, складываясь в часы, которые не кончаются. Я сижу, уткнувшись локтями в колени, сжимаю руки в замок, чтобы не разбить себе кулаки о стену. Хочется что-то делать. Бежать. Кричать. Рвать и метать. Но я бессилен.

Там, за этой белой дверью, потерялась в лабиринте множества кабинетов, Вика. И наша дочь. Две моих самых дорогих женщины. И от меня сейчас не зависит ничего.

Бессилие — оно убивает. Я не привык быть тем, кто просто ждёт. Всю жизнь я всё контролировал. Всегда. Всё. Всех. Кроме неё. Кроме неё одной, потому что Вика — мой свет.

Когда темно, когда всё рушится — она просто рядом. И становится легче. Она — моё тепло.

Её голос, её руки, даже её молчание — всё греет.

Она — мой дом.

Не стены. Не вещи. Она — место, куда хочется возвращаться. Каждый раз. Без причин. Без слов.

Она — мой воздух.

Иногда я думаю, что дышу, только когда прикасаюсь к ней.

Она — моя тишина.

Та, в которой нет страха. Нет боли. Только покой. Спокойствие в груди, когда смотришь в её глаза.

Она — мой хаос.

Потому что может взорвать изнутри. И только потом собрать по кусочкам — так, как никто другой.

Она — моё "навсегда".

Даже если ненавидит. Даже если спорит. Даже если сердится — я знаю. Она моя. И я её.

И я её полюбил именно такой.

Я никогда не думал, что вернусь в эти больничные коридоры в таком состоянии — не как уверенный мужчина, не как человек, решающий все проблемы, а как сломанный до основания мужик, у которого под кожей всё ноет от страха.

Только бы с ней было всё в порядке.

Потому что без неё — никак. Никак вообще.

Я поднимаю голову, прислоняюсь затылком к стене, закрываю глаза. И — как вспышка из прошлого — память выбрасывает тот вечер. Нашу первую встречу.

Гремит музыка, свет прожекторов пляшет по стенам, а она стоит у стойки, в красном платье и плаще — Красная Шапочка. Серьёзная, красивая, недоверчивая. И такая притягательная. Я подошёл и сказал:

— Я тебя съем.

Она, не моргнув глазом:

— Не подавишься?

Никогда не верил в любовь с первого взгляда. Её и не случилось, так думал долго. Она меня не поразила, не сразила наповал, нет. Она просто вошла — как свежий воздух в душную комнату. Как смысл в бессмысленную суету. И осталась.

Мы смеялись в ту ночь, спорили, она язвила, я отвечал. Потом я впервые увидел, как у неё дрожит подбородок, когда она боится показать, что ей “не всё равно”. И это не пугало — это привязывало. До судорог, до одержимости.

Медсестра проходит мимо, я вскакиваю: