Книга Вернуть жену любой ценой, страница 3 – Яна Мосар, Анна Гранина

И они одновременно переводят на меня взгляды. Эта тварь смущается и прикрывает оголенную пышную грудь, облизывая припухшие губы с размазанной алой помадой. А Мирон… на него смотреть больно. Но я смотрю, чтобы навсегда запомнить, как умирает любовь.

— Ада? – произносит мое имя, будто это что-то может изменить.

Удовольствие сменяется ошеломлением, потом – страхом.

А я стою. Все внутри горит, но снаружи – я камень. Интересно, камням бывает нестерпимо больно?

В ушах гул, под кожей битое стекло по венам течет.

Я даже не знаю, кто я сейчас.

Жена? Женщина? Просто человек, который хотел верить, что любим? А я ведь верила, до последнего!

— Ада…Ты… что тут делаешь?

Мирон отталкивает ее, поднимается с дивана и спешно заправляет свое хозяйство в штаны…

А мой мир резко обваливается, как потолок.

Кажется, даже боль приходит не сразу, а с легкой задержкой, как удар током – ты сначала не веришь, а потом тебя накрывает. И трясет - трясет в конвульсиях и нервном припадке.

Разговоры. Оправдания.

Зачем?

Ничего этого не хочу.

Все видела глазами своими. Да так, что ни единая потеря памяти забыть не даст. Не спасет мой мир.

“Мой Мир”.

Так я его записала когда-то в телефоне.

А сейчас он этот мир разрушил. Хладнокровно и цинично.

Разворачиваюсь и иду на выход.

— Ада, подожди, – бросается за мной.

Время… мне нужно время. Я хочу побыстрее отсюда убраться.

Зачем? Зачем я приехала? Лучше бы не видела. Лучше бы узнала… не так…

Его. Ее. Их.

Картинка искажается из-за пелены слез вызванной болью и страхом.

Лифт так и ждет меня. Потом увозит вниз.

Не вижу, не замечаю людей вокруг, только рукой придерживаю каменный живот, пытаясь удержать себя и ребенка.

И что-то не так.

Живот вдруг стягивает резкой болью.

А у турникета замечаю, как под ногами появляются капли крови, быстро превращающиеся в дорожку.

— Пашенька, нет… – шепчу онемевшими губами.

Ноги слабеют, боль становится невыносимой, я оседаю прямо там, на землю.

— Помогите, – шепчу, умирая от боли.

Спасает только внезапная темнота, что накрывает сознание.

Сознание возвращается, как сквозь густой туман, – рвано, болезненно. Запах антисептика режет нос, а где-то рядом монотонно пищит медицинский прибор.

Губы пересохшие. В горле дерет. Хочется пить.

Веки тяжелые, свинцовые.

Но я заставляю себя их открыть. Белый потолок, яркий свет ламп, капельница у кровати. Все чужое, холодное.

А внутри пустота. Пустота. Нет привычных толчков, нет тепла, нет жизни. Пашка. Мой мальчик.

Дрожащей рукой тянусь к животу. Там повязка. Только повязка…

Паника сжимает горло, я пытаюсь вдохнуть, но воздух будто застревает. Сердце колотится так, что, кажется, оно разорвет грудную клетку.

Хочу встать, но боль простреливает тело, и я снова расслабляюсь.

Снова проваливаюсь в сон.

Когда просыпаюсь, вижу в палате врача.

— Аделаида, вы проснулись.

Спокойно, с тяжелой интонацией, доносится откуда-то сбоку.

Поворачиваю голову. Женщина в белом халате, лет пятидесяти, смотрит на меня с сочувствием, которое я уже ненавижу.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Мой ребенок… – слова срываются с губ, хриплые, едва слышимые. – Где мой Пашка? Он… жив? Как он? Что с ним?

Она опускает глаза.

— Нет, – машу головой из стороны в сторону. – Нет.

— Мне очень жаль, Аделаида, – говорит тихо. – Мы сделали все возможное, но кровотечение было слишком сильным. Плод… ваш ребенок не выжил.