Книга Тайная страсть офицера, страница 23 – Чарли Ви

Но раз пообещал, значит, надо выполнять, теперь Соня моя ответственность.

Я без понятия, как получится совместить это с заданием?

Подумаю об этом потом.

Сейчас она спит у меня на груди доверчивая и беззащитная.

— Всё будет хорошо, принцесса, – шепчу я, целуя её в макушку. – Я тебя в обиду не дам.

Она что-то бормочет во сне, теснее прижимается ко мне. И я понимаю, что теперь пути назад нет. Что я пойду до конца.

А с остальным разберусь потом.

Мы сидим так ещё минут десять. Может, больше. Я потерял счёт времени. В машине темно, только свет фар редких машин выхватывает из темноты кусочки салона. Она спит у меня на груди, и я боюсь пошевелиться, чтобы не разбудить. Дышать стараюсь тихо, хотя рёбра уже затекли, а рука, которой я её обнимаю, начинает неметь.

Смотрю в лобовое стекло, на тёмную трассу, на звёзды, которые начинают проглядывать сквозь облака. И думаю. Думаю о том, как жизнь иногда выкидывает вот такие сюрпризы. Я пришёл сюда по заданию, чтобы посадить её отца. А в итоге сижу в машине, обнимаю его дочь и обещаю ей защиту.

Цинично? Возможно. Но ничего не могу с собой поделать.

Она шевелится. Вздыхает во сне, что-то бормочет, теснее прижимается ко мне и просыпается. Чувствую, как меняется дыхание, как напрягается тело. Она резко поднимает голову, смотрит на меня мутным спросонья взглядом. Потом до неё доходит, где она и с кем. И я вижу, как её щёки заливает краской даже в темноте.

Соня отводит глаза. Смотрит в сторону, теребит край толстовки. Смущается, так мило, что у меня внутри всё переворачивается.

— Ты... – начинает она и замолкает. Прокашливается. – Ты папе ничего не расскажешь про меня?

Я смотрю на неё. На её опущенные ресницы, на то, как она кусает губу, как пальцы нервно сжимают ткань и медленно качаю головой.

— Нет, – говорю тихо. – Не расскажу.

Она поднимает глаза.

— Честно? – шепчет она.

— Честно, – киваю я. – Я же обещал.

Она смотрит на меня долго, изучающе. Пытается понять, вру я или нет. Пусть смотрит, мне скрывать нечего. По крайней мере, сейчас.

— А что ты ему скажешь? – спрашивает она. – Про конкурс? Про то, что я сбегала?

Я усмехаюсь. Провожу рукой по лицу, стирая усталость.

— Скажу, что всё прошло хорошо. Что ты рисовала, участвовала, мы вернулись. Остальное его не касается.

— Он спросит, почему мы так долго, – не унимается она. – Конкурс давно закончился.

— Скажем, что ты хотела погулять по городу. Что я контролировал ситуацию, но разрешил тебе немного подышать воздухом. Он же знает, что ты сидишь взаперти. Думаю, поймёт.

Она молчит. Смотрит на свои руки, потом снова на меня.

— Спасибо, – говорит она тихо. – Ты даже не представляешь, что это для меня значит.

— Представляю, – отвечаю я. – Лучше, чем ты думаешь.

Мы смотрим друг на друга.

— Нам пора возвращаться, – говорю я, хотя меньше всего на свете хочу сейчас куда-то ехать. – Если мы задержимся дольше, твой отец начнёт беспокоиться. А беспокойный Сомов – это плохой Сомов.

Она кивает. Вздыхает, будто собираясь с силами. И вдруг подаётся ко мне, быстро чмокает в губы.

Её губы касаются моих – быстро, робко, будто она сама не верит, что решилась. Мгновение и она уже отстраняется, отворачивается к окну. Но я успеваю заметить, как горят её щёки, как дрожат ресницы.

В машине повисает тишина. Только двигатель урчит, и моё сердце колотится где-то в ушах.