Книга Дочь драконов для змеиного князя, страница 18 – Екатерина Антонова, Бетти Алая

Это она. Та девчонка из сна.

Моя тяга к ней безумна. Иррациональна, первобытна. Это не любовь, а что-то гораздо более глубокое.

Мои чувства к Деве, что годами горели холодным преданным огнем в ледяной груди… что заставляли меня идти на жертвы и убивать… меркнут и рассыпаются в прах перед всепоглощающим огненным ураганом.

Это шторм, сметающий все на своем пути.

Все, чего я хочу сейчас — это броситься на этот зов, снести любые стены, разорвать любые цепи. Найти ее. Спасти, защитить. И никогда больше не отпускать.

Та незнакомка нужна мне как воздух.

Горан внимательно смотрит на меня.

Морок ярости и боли развеивается, уступая место странному, неестественному спокойствию. Словно мои рваные гноящиеся шрамы на душе кто-то прижег каленым железом. Теперь они лишь слабо ноют. Такое же чувство было и после пробуждения ото сна, будто легкая анестезия души, абсолютный покой.

Но это затишье перед бурей. Боль вернется. Она всегда возвращается.

Это и есть истинная связь? Не только цепь на шее, но и спасение от агонии? Мысль кажется почти кощунственной.

— Есть самолет на север через два часа. Нужно поспешить, если ты хочешь достигнуть цели, — Горан снова невозмутим.

Хочу ли я мстить медведям?

Вой ледяного зверя внутри напоминает о моей потере. Змей бьется в клетке моего тела. Он тоскует по Деве Зимы.

Во мне каким-то образом уживаются две сущности.

Одна темная, мрачная, звериная. Та, которую я в себе боюсь, но чей зов очень силен. Она жаждет пленницу из сна с алыми губами и огненными волосами. Желает обладать ею. Сделать своей в самом первобытном смысле.

А вторая… ледяной Змей. Он словно вирус, текущий по венам. Чужеродное проклятие, вытравившее мою истинную волю и заменившее ее служением. Он ненавидит первую сущность. Требует крови тех, кто отнял у него госпожу.

Они оба разрывают меня на части. Острые осколки разбитого зеркала моей души впиваются все глубже.

Так кто же я на самом деле?

— Поехали. Покупай билеты, — поднимаюсь на ноги, принимая окончательное решение. Импровизация — роскошь для тех, у кого есть пути отхода. У меня нет. Право на ошибку я потерял шестнадцать лет назад, в том проклятом городке N.

Медведевы ответят за то, что сделали. Они забрали у меня не просто силу или свободу. Они отняли мой холодный, извращенный смысл существования. Мою Деву.

А если у меня не получится… что ж, надеюсь, они сумеют убить меня окончательно. Превратят в ледяную пыль, развеют по ветру. Иногда небытие — лучшая из милостей.

— Ты планируешь вернуться сюда? — спрашивает уродец, словно читая мои мысли.

Хочется соврать. Это так просто — бросить ему обезоруживающую ложь, успокоить. Но язык не поворачивается. Горан свой. Я чувствую это на каком-то животном уровне. Он не несет угрозы. В его ледяном спокойствии нет равнодушия. Есть древняя собачья преданность.

Но зачем? В чем смысл столь рьяного служения?

— Не знаю. Если мне удастся пустить кровь белым медведям, то, вероятно, вернусь.

— Ты слаб, я бы не советовал, — произносит совершенно спокойно.

— Забыл спросить твоего мнения.

— Я не для того освободил тебя, чтобы ты самоубился о Медведевых. Они счастливы с истинной, их сила на пике. А еще у них дочь растет. Оставишь ее сиротой? Или еще хуже…

— Притормози, — обрываю его, ощущая бесконечную усталость. — Я тебе, конечно, благодарен, но на этом все. Не нравится мой план? Что ж, сочувствую. Дверь там.