Книга Последняя спичка, страница 28 – Мари Варей

Как Зоэ удалось понять Габриэля? Мой брат жил с тягостным чувством, сознавая, что худшее может произойти внезапно, в момент, когда меньше всего этого ожидаешь. Повзрослев, он, разумеется, научился в какой-то мере контролировать свою тревогу. Он принимал лекарства, созванивался со своим психотерапевтом, постоянно занимался спортом, бегал марафоны и лупил по боксерским грушам в спортклубах, чтобы выплескивать вновь и вновь поднимающуюся в нем ярость. Но прежде всего Габриэль рисовал. Размашистыми штрихами карандаша он изливал на альбомные листы поселившийся в нем мрак. Чернил бумагу, чтобы осветлить себе душу. Габриэля всегда удивляло, когда он слышал, как восторгаются его творчеством, фантасмагорическими мирами, выходящими из-под его карандаша. Иногда ему так и хотелось сказать, что он ничего специально не придумывал. Он попросту жил там — в глубине холодного и сырого леса, нескончаемого леса своих тревог. Один. Всегда один. И какие бы пути он ни выбирал, с какими бы чудищами ни сражался до изнеможения, он всегда возвращался в исходную точку, к истокам всех неприятностей: к нашему детству, он держался за ледяной ужас подобно ребенку, цепляющемуся за руку матери. Как удавалось Зоэ интуитивно прокладывать себе дорогу в том лесу, где жил мой брат? Как ей удавалось заполнять солнечным светом трещины его души? Не понимаю. Но у нее получалось. Потому-то он однажды, впервые за долгие годы, настолько потерял бдительность, что упомянул о моем существовании.

Габриэль устанавливал полотенцесушитель в крошечной ванной комнате Зоэ. Стоя рядом с кружкой кофе в руках, она спросила, не хочет ли он прийти к ней в школу на рождественский спектакль. На что он, сосредоточенный на своем деле, держа в зубах винтик, без раздумий ответил:

— Не могу, в субботу я еду в Бургундию к своей младшей сестре.

Вот так внезапно, без всяких окольных путей, я ворвалась в жизнь Зоэ и стала причиной их первой ссоры.

— Ты не говорил, что у тебя есть сестра в Бургундии! — воскликнула Зоэ. — Как ее зовут?

От собственного признания Габриэль на какое-то время потерял дар речи. До сих пор свои поездки ко мне в Женевиньи он прикрывал необходимостью рисовать. Это была не совсем ложь, поскольку, устав от моего молчания в ответ на его монологи, Габриэль частенько садился рядом со мной на землю, и его карандаш начинал порхать по листам блокнота, который он вечно носил с собой. Это были редкие моменты, когда я нормально переносила его присутствие. Ничто не исчезает бесследно и ничто не берется из ниоткуда, все во что-то преобразуется. В частности, никуда не деваются детские травмы, и я всегда думала, что, пока Габриэль выплескивает эмоции в рисунках, ему удается контролировать свой внутренний мрачный океан, готовый взбушеваться при первом же порыве ветра.

— Аби… Абигаэль, — сухо ответил он. — Но как я уже говорил, о своей семье я рассказывать не хочу.

На этих словах он резко отмахнулся от Зоэ, — таким жестом прогоняют назойливую муху. Места было мало, и он задел девушку локтем, хотя она инстинктивно отпрянула назад. Увидев ужас на лице Зоэ, Габриэль побледнел, его челюсти сжались, глаза приобрели оттенок грозового неба. Не сказав больше ни слова, он, хлопнув дверью, ушел.

Зоэ осталась стоять перед не до конца прикрученным полотенцесушителем, не понимая, что сейчас произошло. Будучи в некотором шоке, она достала из заднего кармана джинсов телефон и набрала в поисковике «Абигаэль Манчини». Ни один из выпавших результатов не имел отношения к предполагаемой сестре Габриэля, проживающей в Бургундии. И немудрено, ведь меня зовут Абигаэль Лемонье; став художником, Габриэль взял себе девичью фамилию нашей матери. Зоэ пожала плечами, схватила дрель и закончила вешать полотенцесушитель.