Книга Панцири, страница 31 – Денис Бурмистров

Завтра мы достигнем вонючего, словно подмышка рыбака, Логбери. А сейчас, наговорившись вдоволь, просто шагаем по дороге, бряцая амуницией и поднимая пыль.

Ах да, забыл сказать – на плечах у нас теперь красуются проклятые цветочки, выведенные под единый трафарет. Что ж, кто-то из обоза недосчитается краски, зато Мертвец, кажется, доволен.

Скрывать не стану – нас всех пугает морской переход, пугают безграничные морские дали и крутая волна. Всех – кроме Пикси.

— Да как можно не уметь плавать? – удивленно вопросил сын северного народа. – Там, где вы родились, рек и озер что-ли не было?

— Там, где родился я, был только фонтан с золотыми рыбками, горный ручей и похожий на тебя ишак, что тоже задавал такие дурацкие вопросы, – ответил Ариф.

— Чтобы учиться плавать, это ж в воду надо лезть, – сказал Руни. – Это либо раздеваться донага, либо в одёже мокнуть. Мокнуть глупо, а раздеваться – греховно.

— Тьфу на вас, – махнул рукой Пикси. – А ты, Дикий, тоже не умеешь?

Я кивнул. Одно дело с девками на мелководье плескаться в ночь Сахарной Луны, другое – плавать. Зачем это, для чего? Мне и ногами прекрасно ходится.

— Оболтусы вы, – беззлобно заключил Пикси. – Ну а если кораблекрушение? Тонуть будете? Так ведь сразу на дно уйдете!

Руни, которого при виде холодной морской глади и без того трясло, тихонько охнул.

— А так утопнем уставшими, – фыркнул Ариф. – Ты куды посередь океана плыть собрался? Или мы чего не знаем, и ты способен круглыми сутками на плаву держаться?

— А может и способен, – уперся Пикси.

— Ага, конечно. Если только по причине чрезмерной говнистости, – парировал Ариф.

Весь этот разговор мы вели на пирсе Логбери, усевшись на просоленные бочки. Ударный корпус генерала Лемана запаздывал, и мы вынужденно коротали время в порту, разглядывая корабли и пытаясь добыть местный черный ром.

В своей жизни я ходил под парусами дважды, и оба раза вспоминаю с содроганием. Первый раз случился еще на заре моей службы, когда гильдия торговцев наняла солдат охранять караван, следующий к берегам Каракурта, а второй совсем недавно, и изначально планировался как легкая прогулка через пролив близ Мраморных Зубов.

По дороге на Каракурт нас настиг самый сухой штиль, который только можно придумать, и мы неделю сидели на веслах, падая в обморок от обезвоживания и солнечных ударов. А у Мраморных зубов наш корабль попал в такой ужасный шторм, что по прибытию в место назначения несколько пехотинцев сразу же постриглись в монахи, и даже Ариф, кажется, не сквернословил потом почти месяц. Собственно, тот шторм даже меня сподвиг начать вести этот дневник, когда в темноте трюма я вдруг ясно осознал бренность бытия и свою безвестную скоротечность в истории этого мира. О нет, я не подумал вдруг, что лучше было бы сидеть в теплой отцовской конторке, чем быть здесь, в разваливающейся на части посудине, среди блюющих товарищей. Как я и говорил, я ни о чем в своей жизни не жалею. Но вот оставить после себя хоть какой-то след вдруг очень захотелось. Ведь жалко сгинуть вот так, в пустоту, где даже останков не найдут.

В том трюме я оставил свое первое послание будущим поколениям. Если вдруг кто-то из них осмелиться плыть на том же чертовом баркасе, спустится в трюм и в свете бледной лампы приглядится, то станет обладателем результата моей усидчивой наблюдательности, вырезанного кинжалом на промасленной поверхности бортовых досок.