Книга Суп для дракона, страница 34 – Аурелия Шедоу

Потом встал, подошёл к камину, бросил в огонь щепотку серебристого порошка. Пламя вспыхнуло ярко-синим, и по комнате разнеслось облако дурманного дыма. Сладковатый запах ударил в нос, в горле запершило.

— Это ускорит процесс, — сказал он. — Не бойся, ты не умрёшь. Но потеряешь счёт времени. И себя.

Я задержала дыхание, но дым проникал сквозь кожу, сквозь глаза, сквозь каждую пору. В ушах зашумело, перед глазами поплыли круги. Он вернулся к кровати, склонился надо мной.

— Ложись, рабыня.

Я попыталась встать. Ноги подкосились, я упала на колени, ударившись о твёрдый паркет. Он подхватил меня под мышки, почти ласково, поднял и швырнул обратно на постель. Голова ударилась о резную спинку кровати, перед глазами взорвались белые звёзды.

— Хорошо, — он навис надо мной, упёрся ладонями по бокам от моей головы. — Ты дрожишь. Боишься? Правильно. Страх тоже подчиняет. Он делает тебя слабой, послушной, удобной.

Я собрала остатки воли. Дарион. Башня. Яйцо. Чёрный камень в кармане фартука — он обжигал бедро, лезвие впивалось в кожу. Я сжала пальцы, пытаясь дотянуться до него, но руки не слушались.

— Не смей трогать меня, — выдавила я.

— А я и не спрашиваю, — он провёл рукой по моему лицу, по шее, спустился к плечу, сдвинул край рубахи. Я дёрнулась, но руны сжали горло, и я захрипела, как от удушья. — Видишь? Я даже не касаюсь печатей. Ты сама себя душишь. Потому что боишься меня ослушаться. Потому что твоё тело уже знает: меня надо бояться. Надо слушаться.

Я знала — это правда. Воля утекала, как вода сквозь пальцы. Я чувствовала, как границы между «хочу» и «должна» стираются, как мои собственные желания — быть свободной, вернуться в башню, видеть Дариона — тают, превращаются в чужие, ненужные мысли.

Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своих губах — лаванда и сладкая горечь эликсира.

— Сейчас ты поцелуешь меня первой, — сказал он. — И попросишь продолжать.

— Нет, — прошептала я. Губы не слушались, слова выходили с хрипом.

— Да, — он улыбнулся. — Через мгновение.

Я закрыла глаза. В кармане чёрный камень вдруг стал горячим — раскалённым, почти жгучим, как кусок угля, выпавший из очага. Боль обожгла бедро, и эта боль на секунду вернула мне ясность. Я рванулась, ударила его в плечо — со всей силы, которая осталась. Он даже не пошатнулся.

— Глупая, — он схватил меня за запястья, прижал к кровати, сжал так, что хрустнули кости. — Я сам возьму своё.

Он поцеловал меня. Жёстко, грубо, вдавливая в подушку. Я пыталась отвернуться, кусалась, дёргалась — но губы уже немели от дурмана, тело становилось чужим, ватным. Он целовал долго, неторопливо, с наслаждением, и я чувствовала, как печать на шее пульсирует в такт его дыханию и побеждает. Я переставала быть собой.

Он оторвался, облизал губы.

— Ты сладкая, — сказал он. — Вкуснее, чем я думал. И ты будешь моей. Навсегда.

Он разжал руки, поднялся, отошёл на шаг, любуясь мной — распростёртой на чужой постели, в чужой рубахе, с чужими знаками на теле.

— А теперь, — сказал он тихо, почти ласково. — Встань.

Я не хотела. Я сжала все мышцы, какие могла, вцепилась в пол угасающей волей. Но ноги разогнулись сами. Я поднялась с кровати, шатаясь, неуверенно, и посмотрела на него. Внутри всё кричало, но тело слушалось его. Каждое слово было приказом, каждый приказ — не требующим осмысления.