Книга Кровь Тала, страница 73 – Софья Шиманская

Попрошайка уставился на Талию так, будто она была прокаженной. Она невольно оправила одежду. Для своей вылазки Талия одолжила у Рады рабскую тунику, которую та носила в Эдесе, а поверх натянула собственный кашемировый паллий, в котором покидала город. Кровь Луция и дорога до талорского лагеря испортили его ровно настолько, чтобы он идеально соответствовал моде Нижних улиц.

Попрошайка смачно втянул сопли и сплюнул массу рядом с ее сапогами.

— Че?

— Ямы костяные где?

Он молча толкнул к ней жестяную миску с парой монет внутри. Закатив глаза, Талия швырнула туда сестерций. Бедняк с некоторым почтением поднял бровь.

— Ямы нонче уж не костяные и не ямы-то, вон оно какое дело, – загнусавил он, подобравшись, – их теперича пастями кличут, и бурые, и сварные, и костяные. Да и черные, чай, тоже, да они далече. До костяных-то бывших поближе будет, барышня, а они все нонче по два асса за вход. Да в черных бывших и лев получше, а то в сварных кошка драная, тьфу.

Талия сморщилась, безуспешно пытаясь уловить смысл в бессвязной речи. Рябой дед заискивающе смотрел на нее и улыбался во все свои шесть зубов.

— Ямы. Костяные. Где? – повторила она, уже наклонившись к миске, чтобы забрать свою подачку. – Куда идти?

— К сортиру Флоры чапай, – он проворно вцепился в миску.

Уточнять дорогу Талии пришлось еще трижды. Она пробиралась через толпу, прижимая к груди сверток с головой Цезия Брасса, точно младенца. Какой-то мальчишка попытался вырвать его из рук Талии, но взвыл и отпрыгнул, едва коснувшись ее кожи. Его вопль утонул в общем гомоне. Толпа стискивала, несла Талию вперед, лишала ее воздуха и, казалось, самой ее личности. На нее кричали. Ее пихали локтями под ребра. Совали ей в лицо пыльные мешки.

Сжавшись, Талия отчаянно вспоминала ненавистный запах иланг-иланга, которым госпожа Клио окуривала лотийские коридоры. Пустоту, мягкие ковры и сраное однообразное пиликанье гидравлиса. Воспоминания помогали немного отрезвить ее, но Талия уже готова была признать, что, возможно, ее детские фантазии были отчасти романтизированы.

Она вывалилась из запруженного переулка между двумя домами на широкую площадь и взахлеб втянула упоительно свежий воздух с едва ощутимыми нотками застарелой мочи. Размяв плечи, Талия осмотрелась. Солнце едва ползло к зениту, и время для вечерних развлечений еще не наступило, поэтому, возле арены никого не было. Грубо сколоченные деревянные трибуны впивались в небо неровными зубьями, действительно напоминая оскаленную пасть. Из ее зева доносился стук, вопли, мужской гогот и звонкие детские голоса.

Талия поправила волосы и плотнее укутала сверток. Алый сагум она обернула в дополнительный слой плотной холщовой ткани. Слишком легко под тонкой шерстью военного плаща угадывались очертания человеческого лица – и слишком неприятно было к ним прикасаться. Выдохнув, Талия собралась с мыслями и поднялась на трибуны.

В яме было человек двадцать, из которых меньше половины были взрослыми. На арене тренировались юнцы. Один из дерущихся и вовсе был ребенком лет семи на вид. Мальчишка, вооруженный деревянным клинком, с усердием и яростью участвовал в бою трое на трое. Старшие следили за детьми, периодически покрикивая. Кто-то сражался один на один, некоторые бойцы отдыхали на скамьях внизу, лениво посасывая вино из бурдюков.