Книга Кровь Тала, страница 238 – Софья Шиманская

Женский голос звучал раздраженно, чужой – равнодушно. В незнакомую речь вплетался перестук глиняной посуды, шарканье и глухая возня. Голоса говорили не с Марком, они общались между собой. Марк собрал остатки воли, чтобы шевельнуться. За спиной звякнул металл. Разговор прервался. Послышались шаги: одни удалялись, другие приближались.

Марк сжался – и возненавидел себя за это.

— Пей.

Чья-то рука дернула его за подбородок. В губы ткнулся глиняный ободок чашки. Вода обжигала. Она стекала по горлу кислотой. Марк закашлялся. Ему дали отдышаться, но потом заставили пить еще. Пока он глотал сквозь боль, кто-то грубо вытер лицо мокрой тряпкой.

— Стихии ради, Марк, не драматизируй. Бывает и хуже, поверь моему опыту.

Чашка глухо стукнулась об пол. Марк открыл глаза.

Прямо перед ним, присев на одно колено, сидел Луций. Он аккуратно складывал перепачканную в грязи и крови ветошь и на Марка не смотрел. Тонкие губы Луция были сложены в улыбку – но не в ту, к которой Марк успел привыкнуть за последние месяцы.

— Салве, трибун, – сказал он и потянулся за спину Марка, – осторожно. Я освобожу тебе руку.

Холод резанул по позвоночнику. Раздался сухой металлический хруст. Марк почувствовал, как кисть сорвалась с чего-то и плетью ударилась об землю. Он едва сдержал крик. Луций поднялся.

Марк все еще стоял на коленях посреди небольшого шатра. Несмотря на то что левую руку ему только что освободили, правая оставалась вмурованой в землю. Цепь, что недавно удерживала искалеченную левую, теперь валялась рядом. Металл рассыпался блестящими осколками. Воздух в помещении казался тяжелым и навязчивым, как испорченное масло: он забивался в нос и горло. Повсюду чадили лампады и свечи, и от пляски их живого пламени кружилась голова. Войлочные пологи шатра лениво покачивались от ветра, скрадывая шум снаружи.

Какая-то часть Марка хотела сказать, что ему не нужна забота Луция. Другую раздирала чудовищная боль. Он с трудом поднял руку. Память вонзилась в голову болью: кипящий воздух, выжигающее плоть пламя, которое сомкнулось на его пальцах. Марк не ждал от него милости – и возненавидел себя за слезы, которые тут же подступили к горлу. Искалеченная кисть была туго перемотана бинтами. Он чувствовал, как в ней стучит кровь – туго, тяжело, распирая обугленные кости. Кисть была на месте. Облегчение ударило в виски так, что его едва не стошнило.

— Приведи себя в порядок. Только умоляю, не пытайся об меня убиться. Я все еще способен отличить Печать Исцеления от любой другой.

Голос Луция был чужим. Он проникал прямо в голову трескучим эхом и словно не имел источника. Слова тоже казались чужими – эдесские по форме, они были насквозь пропитаны округлым северным акцентом. Даже интонации Марк не узнавал. Что-то важное, что всегда звучало в его речи, исчезло. Издевка – да, она. Луций Эдера, который даже блюда на пирах перечислял с насмешкой, теперь говорил сухо и отстраненно.

Талорский доспех сидел на нем как влитой. Волосы отросли. Спутанные, пропитанные кровью – они цеплялись за шипы наплечника. Марк смотрел на исполосанные мелкими царапинами жилистые руки и видел, как пальцы Луция едва заметно дрожат. Худое, точеное лицо стало будто еще более резким. Однако от Луция веяло силой – древней и непостижимой.