Книга Кровь Тала, страница 107 – Софья Шиманская

Марк медленно поднялся. Не то чтобы ему хотелось разглядывать творчество черни, но это было поводом вырваться из неприятных мыслей, пока они снова не завели его в болото тревоги и сомнений. А еще Кир наконец оставил казенную речь, и это стоило поощрить.

— Веди. И доложи, что успел сделать.

Он последовал за легатом, слушая его размеренный и стройный доклад. Тот как с бумажки читал – а ведь явно не готовился. На полигоне уже кипела работа. Гастаты собирали припасы и обмундирование, смазывали колеса телег и сортировали оружие. За пару часов Калеста сумел превратить расхлябанную толпу в нечто похожее на солдат. Изумительные навыки. Никто не спрашивал Марка, хочет ли он такого легата, но сейчас ему начинало казаться, что Тит Корвин облагодетельствовал его этим подарком из неясной благосклонности, как и тошнотворным эликсиром из личных запасов. И за это трибун был ему благодарен.

Кир остановился возле ворот и повернулся к Марку.

— Вот. Все листья на стенах города выглядят похожим образом, – сказал он, равнодушно взглянув на изображение, – сейчас в лагере двести сорок гастатов и двенадцать боевых магов. Отбыть из города мы сможем этим же вечером. Списки надежных эвокатов для отряда усмирения я предоставлю к закату. Трибун? Я могу продолжать?

Кир умолк. Он ждал реакции Марка, но Марк едва его слышал. Он смотрел на намалеванный символ. Он так часто видел его в своей прошлой, безмятежной жизни. Он был дорог Марку.

Остролистый плющ, который когда-то украшал фибулы, горловую броню и заклинательский коготь, теперь насмешливо красовался сочной живой зеленью на воротах его полигона. Лист плюща – фамильный символ семьи Эдера.

Один полог, второй. Шатры жмутся друг к другу, как воробьи на ветке. Все одинаковые. За спиной гремит музыка. Эдера отдергивает последний полог и бросается внутрь шатра. Воздух удушливый, сладкий. Ломит виски, и Эдеру начинает подташнивать. Единственный чахлый огарок свечки освещает шатер неуверенным, пугливым светом. Тени мечутся по полощущей ткани, и от этого кажется, что нет никакого шатра, что вокруг Эдеры сомкнулась пустота, космос, нигде. Он бросается к столу, сметает со стола документы. Царапает палец об острое и хватает блеснувший в полутьме коготь. Кажется, что коготь шевелится в его руке, гнется в манящем жесте. Эдера чувствует странное движение за спиной и различает среди шума знакомый голос.

– Как любезно с твоей стороны. Моя любимая вещица.

Эдера оборачивается и у бьющегося на ветру полога видит… себя. Себя в классической эдесской белой тоге, с гладко уложенными волосами, с неповрежденным тавро. И этот голос так знаком Эдере, потому что раньше принадлежал ему. И коготь этот принадлежит ему – тому Эдере. И тот Эдера – настоящий. Он живой, и от него хочется бежать. Поэтому Эдера пятится и падает.

Луций очнулся от удара и резко поднялся. Внезапная остановка выбросила его из постели, прервав тяжелый сон. Пол под ним снова опасно качнулся, а затем замер. Луций приложил ладонь к набухающей шишке, осмотрелся, убеждаясь, что реальность осталась на месте. Узкая камерка выглядела так же, как вчера. Правда, сейчас ее освещали только проблески света в щелях между досками палубы старого судна. Вмурованный в пол письменный стол и кадка с талой водой, расплескавшейся от толчка, стояли там, где обычно. Огонь в лампаде потух. Опять придется одеваться на ощупь.