Онлайн книга «Нефритовая лиса»
|
Ицин почувствовала, как из неё что-то вытягивают. Не кровь. Не плоть. Что-то глубже. Тонкую, серебристую, еле уловимую нить, которая не должна была рваться, но рвалась. Это была её воля, её имя, её жизнь. В ней уже не оставалось крика, только хрип, судорожный вдох, и внутри царил невыносимый ужас, слепой и животный. Существо на её спине дышало и сопело, оставляя ощущение чего-то слизистого и вонючего, как нутро старой рыбы. Оно перестраивалось, растекалось, охватывало её шею, грудь, бедра, будто врастая в неё, как корни в мёртвую землю. И в тот миг, когда из неё вытягивали последние силы, Ицин вдруг вспомнила всё, что терпела и глотала годами. Как отец продавал её, как брат улыбался, подписывая приговор. Как мать прятала глаза. Как Белый Лотос учила смирению. Как служанки насмехались. Как её жизнь всегда принадлежала кому-то другому. А теперь и это… Жертва, игрушка, безвольная и неспособная что-либо сделать. И тут внутри что-то хрустнуло, лопнуло. Нет. Хватит! Нет, нет и ещё раз нет! Бунтарство, всегда прятавшееся глубоко, вспыхнуло пламенем. Горячим, обжигающим. Она не хотела, чтобы её снова втоптали в грязь, использовали, забрали всё, что у неё было. Не хотела снова оказаться пленницей, обвиняемой, чьей-то разменной монетой. Её ладони вжались в землю, пальцы содрались до крови, но она оттолкнулась. Грудь выпрямилась, зубы стиснулись до боли. Ицин закричала — громко, отчаянно, срывая голос, вкладывая в крик всё, что у неё оставалось. — Нет!!! Она скинет эту тварь с себя. Она сможет. Она справится. Она не позволит больше никому забирать её жизнь. Ни проклятия, ни обещания, ни клятвы не имеют силы перед желанием человека взять свою судьбу в руки. Она будет сопротивляться всему. Даже если это напрасно. Даже если впереди только смерть. Но она не сдастся просто так. Она рвалась, хваталась за липкую слизь, тянула её из себя, царапала ногтями собственное тело, ощущая, как под пальцами рвётся кожа. Боль уже не имела значения, она была готова разодрать себя до костей, лишь бы вырвать, избавиться, уничтожить, то чужое, что стремилось отнять у нее все. Пелена безумия, гнева и обиды поглотили ее и когда Ицин показалось, что разум ускользает, раздался рёв. Громкий, пронзительный, раздирающий сам воздух. Это был не крик боли и не рев зверя, это был голос, от которого сама тьма отпрянула. Он прокатился по пространству, как удар. Воздух завибрировал, дрогнула земля, костры качнулись и взметнулись выше. Эхо рёва отражалось в каждом камне, в каждой тени, в каждой капле этого мира. И в тот же миг всё замерло. Тварь, вцепившаяся в неё, застыла, словно лишённая власти. Крики, смех, шипение оборвались на полуслове. Даже барабаны умолкли. Пламя костров остановилось. Огонь застыл, дым перестал подниматься вверх и замёрз в воздухе, как снежный узор на зеркале. Все звуки исчезли, даже её хриплое дыхание и биение сердца. Весь мир перестал дышать. Затем окружающие тени — пляшущие, уродливые, шепчущие — начали пятиться назад. Их движения были вялыми, неловкими. Они отступали, шипели, выли, растворялись в дыме, исчезали в трещинах пространства. Существо, что давило её к земле, дрогнуло и стекло с тела. Отпустило. И что-то вернулось к ней. Сначала — пустота. Лёгкая, тревожная, будто её обнажили изнутри. Но затем медленно, очень медленно боль стала уходить. Конечности, которые, казалось, были вывернуты, как сучья после бури, начали возвращаться в прежнее положение. Позвонки щёлкнули, вставая на место. Суставы распрямились. Рёбра перестали ныть. |