Книга Не твоя проводница. Развод в поезде, страница 37 – Саманта Джонс

Впервые за долгие годы я позволяю себе надеяться. Не просто существовать, не просто выживать, не просто делать вид, что всё в порядке. А надеяться. По-настоящему. Глубоко. До дна.

Это случилось через две недели после того разговора, когда Алексей сказал «навсегда». Я уже начала потихоньку перевозить вещи в его квартиру. Впервые в жизни я не торопилась ничего менять. Я просто позволяла новому входить в мою жизнь медленно. Чтобы привыкнуть. Чтобы не обжечься.

В тот день я заехала в старую квартиру за последней парой туфель. Дверь была не заперта.

Я вошла и замерла.

На кухне, за столом, сидел Павел.

Он был один. Просто сидел на стуле, положив руки на столешницу, и смотрел в окно. Услышав шаги, повернулся. Его лицо было спокойным. Не тем напряженным спокойствием, за которым скрывается буря, а настоящим, глубоким.

Я молчала.

— Извини, что без спроса, — добавила я.

Я перешагнула порог, прошла на кухню. Села напротив. Не потому, что хотела с ним говорить. А потому, что ноги не держали. Коленки тряслись, хотя внутри было пусто и холодно, как в нежилом помещении.

Павел посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах не было ни злости, ни обиды, ни той липкой, жалостливой любви, с которой он приходил в прошлый раз. Была только усталость. Огромная, всепоглощающая усталость человека, который наконец перестал бороться с неизбежным.

— Я уезжаю, Лена, — сказал он. — В другой город. Далёко. Тысяч за три отсюда. Мне предложили работу. Хорошую, с жильём. Я согласился.

Я моргнула. Не ожидала. Честно говоря, я ждала очередного «вернись, я всё прощу», очередной попытки надавить на жалость. А он просто взял и объявил, что уезжает.

— Надолго? — спросила я, хотя какая разница.

— Навсегда, наверное. — Он пожал плечами, и этот жест был таким родным, таким привычным — я тысячу раз видела, как он пожимает плечами, когда не знает ответа. — Там всё с нуля. Никто не знает меня, не знает тебя, не знает, что случилось. Можно притвориться, что прошлого не было. Или хотя бы не оглядываться на него каждую минуту.

— Это правильно, — сказала я тихо. — Наверное.

— Я знаю, что много раз делал тебе больно, — продолжил он, глядя на свои руки. — И в предпоследнюю нашу встречу наговорил гадостей. Я тогда был… не в себе. Мне казалось, что если я тебя ударю словом, ты останешься. Что боль заставит тебя бороться. Что ты докажешь, что я не прав. Детский сад, да?

— Ты всегда был эмоциональным, — сказала я, и в моем голосе не было осуждения. Только констатация факта. — Это не оправдание, но я понимаю.

— Я хочу извиниться. — Он поднял голову, и я увидела, что его глаза влажные. Не плачет, нет Но влажные. На грани. — За всё. За то, что заставил тебя чувствовать себя ничтожеством. За то, что унизил тебя на вокзале при людях. За то, что врывался в твою жизнь, когда ты меня уже вычеркнула. За всё. Прости меня, Лена. Пожалуйста. Не для того, чтобы я мог жить спокойно. А для того, чтобы ты могла жить без этой тяжести.

Он замолчал. В кухне было тихо — только холодильник гудел где-то на кухне и за окном шумел далекий город, который скоро станет для него чужим.

Я смотрела на него и чувствовала странную вещь. Ничего. Абсолютно ничего. Ни злости, ни обиды, ни сожаления, ни радости. Только спокойствие. Глубокое, ровное, как рельсы перед бесконечным составом.