Книга Не твоя проводница. Развод в поезде, страница 34 – Саманта Джонс

Я смотрю в зеркало.

Оно здесь старое, еще советское, в тяжелой пластиковой раме, с потемневшими краями. Сегодня я смотрю в него пристально, как в глаза собеседнику.

Кто ты?

Женщина за стеклом смотрит на меня с легким недоумением. У нее под глазами залегли тени — не от бессонницы, от привычки думать по ночам. Губы сжаты в тонкую линию — когда-то они улыбались легко, просто так, без повода. Сейчас — только пассажирам, только по инструкции. Волосы убраны под форменный головной убор, ни одного непослушного локона. Всё прилично. Всё правильно.

Я снимаю головной убор. Волосы падают на плечи, и я вдруг вижу себя прежнюю — ту, которая смеялась, которая верила, что любовь бывает навсегда, которая не знала, что такое проснуться в пустой постели и не заплакать, потому что слезы кончились.

— Чего ты боишься? — спрашиваю я у отражения.

Оно молчит. Оно всегда молчит. Но я знаю ответ.

Я боюсь счастья.

Странно, да? Человек должен бояться боли, потерь, предательства. А я боюсь того, что все эти месяцы приближала, к чему шла, чего хотела. Я боюсь Алексея. Не его самого — он мягкий, внимательный, надежный. Я боюсь того, что он мне дает. Боюсь привыкнуть. Боюсь поверить.

Я провожу пальцами по стеклу, касаясь своего отражения. Какая же ты дура, Лена. Ты развелась с мужчиной, который тебя предал. Ты встретила другого — лучшего. Ты познакомилась с его детьми, и они тебя приняли. Ты почти счастлива. Почему же тогда внутри, где-то под ложечкой, сидит этот холодный комок страха?

Потому что я привыкла к боли.

Страшные слова, но правдивые. Боль стала моим домом. Я знала её очертания, её запах, её распорядок.

Боль была предсказуемой. Она не требовала усилий. Она просто была. Как рельсы, как шпалы, как расписание — данность, с которой можно жить, если не пытаться её менять.

А счастье… счастье требует работы. Оно хрупкое, как стекло. Оно может разбиться в любой момент, и тогда осколки будут резать больнее, чем привычная тупая боль. Я боюсь этого. Боюсь, что не выдержу второго раза. Что если Алексей сделает мне больно — а люди всегда делают больно, даже не специально, просто потому что так устроены, — я не смогу собрать себя заново. В прошлый раз я собралась. Но второй раз может стать последним.

В дверь тихо стучат. Я вздрагиваю, хотя знаю, кто это. Только один человек стучит так — негромко, дважды, выжидая паузу между ударами.

— Войдите, — говорю я, и голос звучит ровно, как на планерке.

Алексей заходит, закрывает за собой дверь. В руках у него две кружки — с чаем, пахнущим бергамотом. Он ставит одну передо мной, садится напротив и молчит. Не спрашивает, почему я не сплю, почему смотрю в окно, почему у меня красные глаза. Он просто ждет.

— Я смотрела на себя в зеркало, — говорю я, не глядя на него. — И не узнала.

— Это плохо? — спрашивает он.

— Не знаю. Может, хорошо.

Алексей молчит. Долго. Так долго, что я начинаю жалеть о сказанном. Может, не надо было? Может, надо было сделать вид, что всё хорошо, как я делала все эти годы с Павлом? Может, правду нельзя говорить даже тем, кому доверяешь?

— Лена, — говорит он наконец, и в его голосе нет жалости. Жалость я ненавижу. Есть только спокойная, тяжелая уверенность человека, который видел в жизни разное и не боится смотреть правде в глаза. — Я не могу обещать, что не сделаю тебе больно. Ни один человек не может. Я могу обещать, что не сделаю это намеренно. Что не предам. Что не унижу. Что если мы будем ругаться — а мы будем, куда без этого, — я не перейду на личности, не припомню прошлое, не ударю ниже пояса.