Книга Жвачка 2, страница 81 – Э. Мадес

Словно между нами никогда не стоял вопрос: «Ты любишь мою маму?»

Веселье стихает, как только Аристов останавливается, обрывая беззаботный момент. Смех застревает в диафрагме, нарушая ритмы сердца.

Мои руки, всё еще лежащие на широких плечах, немеют, пальцы судорожно сжимают ткань белой футболки. Между нами пекло, дышать невозможно, вместо кислорода — едкий дым.

Я вижу каждую его ресничку, чувствую жар кожи, слышу бешеное биение его сердца — в унисон с моим.

Матвей не то что отпускать не собирается — наоборот, крепче сжимает мою талию, притягивая болезненно близко.

Мои губы прокалывает осязаемость его потемневшего взгляда. После такого взгляда в прошлой жизни всегда следовал взрыв.

Я должна оттолкнуть. Должна вспомнить про Шона, про кольцо, тяготящее левую руку, про здравый смысл. Но вместо этого замираю, боясь пошевелиться. Засмотревшись на его подбородок и губы, подаюсь вперед. Всего на миллиметр, но и этого Матвею достаточно, чтобы ответить взаимностью.

Его лицо невыносимо медленно склоняется к моему. Губы соприкасаются — не поцелуй, а мучительная, изнуряющая попытка вспомнить друг друга. Мы лишь едва касаемся, тремся пересохшей кожей о кожу, замирая в этой бесконечной ласке, пропитанной глухой тоской.

В этом движении столько недосказанного, столько боли, что вдох кажется невозможным. Я схожу с ума от горьковатого запаха цедры и едва ощутимого покалывания щетины на его лице; закрываю глаза, чувствуя, как реальность окончательно рассыпается, оставляя меня одну на краю этого безумия, которому я вот-вот сдамся.

Дзынь! Дзынь!

Звонок в дверь бьет по нервам хлыстом.

Очень кстати спасая от ошибки.

Едва не споткнувшись, отлетаю в сторону.

Матвей шумно выдыхает, сжимаются кисти в кулаки — аж суставы хрустят. Магия притяжения, рассыпавшись в пыль, оставила после себя только горечь и стыд.

— Это… наверное, курьер, — пробормотав, бросаюсь вниз по лестнице. Нельзя было смотреть в его глаза.

На пороге действительно курьер. В руках — огромная коробка из любимой кондитерской Эмми, тяжелый букет и лаконичный красный пакет с золотым тиснением.

Шон и раньше баловал нас, но такая тяжелая артиллерия — это не просто извинения за пропущенный вечер. Красиво? Безумно.

Но я не дура.

Мужчины выбрасывают такие козыри в двух случаях: либо замаливают грехи библейского масштаба, либо помечают территорию, учуяв конкурента.

Этот футляр — не подарок, а золотой загон, который Шон выстраивает между мной и Аристовым. Его способ напомнить, кто здесь альфа, в пещере которого самая большая туша мамонта. Демонстрация превосходства над самкой, которую пора вернуть к очагу.

Достали меня брачные игрища, разворачивающиеся в моей жизни. Куда ни посмотри — везде они.

— Что там, мамуль?

Вздрогнув, едва не выпускаю коробочку из рук. Матвей стоит в паре метров, удерживая Эмми на бедре. Его тяжелый взгляд пригвождает меня к столешнице. Он переводит его с меня на ювелирку, будто прикидывает мой «ценник» в глазах Шона.

И, судя по тому, как каменеют скулы, масштаб взятки он оценил.

— Так, ничего… — быстро захлопываю футляр. — Смотри, мармеладка, что Шон передал.

Демонстрирую гору пирожных, пытаясь переключить всеобщее внимание.

— Ура-а-а! Можно сейчас? Хочу с малиной! Мо, ты будешь? Я угощаю!

Матвей сдержанно отказывается.