Книга Зодиак. По следам зла, страница 35 – Андрей Залевский

Когда дежурные детективы получили рапорт Нэнси Словер и прочитали стенограмму звонка, в кабинетах полицейского управления повисло тяжелое осознание собственной беспомощности.

Все старые папки с делом Фарадея и Дженсен пришлось доставать из архива. Разрозненные факты начали складываться в новую, ужасающую мозаику. Полиция поняла, что они имеют дело не с локальными конфликтами, а с методичным, расчетливым психопатом. И самое страшное заключалось в том, что он сам начал диктовать им правила игры. Звонок в полицию был не признанием вины в надежде на искупление. Это была декларация войны.

Эпоха, когда двери домов в Северной Калифорнии оставляли незапертыми, закончилась. Иллюзия безопасности американской провинции была убита вместе с Дарлин Феррин и расстреляна в упор вместе с Майклом Мажо.

В ту ночь пятое июля 1969 года стало датой рождения массового террора. Убийца еще не выбрал себе имя. Он еще не отправил свои знаменитые шифры в газеты. Но маятник уже был запущен. Окровавленный гравий декабря соединился с раскаленным асфальтом июля. Невидимый силуэт обрел голос, и этот протяжный, насмешливый голос эхом разнесся по всей стране, предвещая грядущую бурю, остановить которую не сможет ни один полицейский департамент.

Конец июля 1969 года выдался для американской прессы триумфальным. Газетные полосы все еще пестрели фотографиями астронавтов миссии «Аполлон-11», заголовками о покорении Луны и аналитическими статьями о великом технологическом рывке человечества. Редакции гудели, словно растревоженные ульи. Звуковой фон классической американской газеты конца шестидесятых представлял собой непрерывную, оглушительную симфонию: пулеметный треск десятков печатных машинок Underwood и Smith-Corona, звон дисковых телефонов, лязг линотипных машин, доносящийся из типографских цехов, и крики редакторов, требующих сдать материал в номер. Воздух в помещениях был сизым от сигаретного дыма и пах свежей типографской краской, свинцом и крепким, пережженным кофе.

Это была эпоха, когда пресса обладала абсолютной монополией на информацию. Газеты формировали реальность. То, что попадало на передовицы, становилось историей; то, что отбраковывалось редактором, исчезало в небытии. Пресса считала себя неуязвимым наблюдателем, четвертой властью, стоящей над схваткой.

Но утром в четверг, 31 июля, эта иллюзия неуязвимости была разрушена. Наблюдатель внезапно превратился в заложника.

В почтовые отделения трех крупнейших изданий Северной Калифорнии — San Francisco Chronicle, San Francisco Examiner и Vallejo Times-Herald — вместе с утренней корреспонденцией поступили обычные с виду письма. Простые белые конверты без обратного адреса, щедро оплаченные двойным тарифом почтовых марок. Адреса редакций были выведены от руки плотными, тяжелыми буквами с помощью синего фломастера. Чернила слегка расплылись на дешевой бумаге.

Секретари и клерки, сортировавшие утреннюю почту, вскрыли их канцелярскими ножами, не ожидая ничего необычного. Ежедневно газеты получали сотни писем: от гневных читателей, от городских сумасшедших, от политических активистов.

Но содержимое этих трех конвертов заставило шестеренки огромных редакционных механизмов с лязгом остановиться.

В редакции San Francisco Chronicle, расположенной в массивном здании на углу Пятой улицы и Мишн-стрит, редактор пробежал глазами по первым строкам текста, написанного тем же тяжелым, угловатым почерком синего цвета. С каждым прочитанным словом сигаретный дым в комнате казался все более удушливым, а привычный гул печатных машинок отступал на второй план, сменяясь звенящей, парализующей тишиной.