Книга Храмы веселья, страница 60 – Кейт Аткинсон

Потомство той самой головки чеснока и поныне произрастало у них в садике за домом, где Лотти выращивала также ассортимент заморских herbes^[50]. («Эрб», – долгое время слышал Фробишер.) До женитьбы его единственное знакомство с травами ограничивалось мятным соусом к баранине да петрушкой к треске. В Англии никто не называет мяту с петрушкой «травами».

Когда жена была в форме, Фробишер пировал, как французский крестьянин. Он работал с людьми, считавшими пирог с угрем и картофельное пюре верхом гастрономического искусства. Они бы непочтительно отозвались о Лоттиных cassoulets и coq-au-vin^[51]. Однако сегодня Фробишера ждал отнюдь не пир. На стылой кухне в Илинге он соорудил себе сэндвич с солониной и съел его, стоя у раковины.

Лотти едва подняла глаза, когда он вошел.

— Я дома! – неизменно кричал он с порога и тут же бодро добавлял: – Bonjour! – чтобы не выказывать чрезмерную приверженность одной стороне. Он немного знал французский, помнил со школы, но Лотти предпочитала, чтобы он говорил по-английски. Его бездарные поползновения на язык жены оскорбляли ее слух.

Он мысленно похвалил себя, что не забыл по дороге домой заглянуть на Цветочный рынок. К концу дня цветы отдавали по дешевке, и Фробишер по сходной цене купил отличный букет разноцветных тюльпанов – розовых, красных, желтых. В этот час туда стекались цветочницы, чтобы набрать материал для своих бутоньерок и букетиков. Не Элизы Дулиттл^[52], просто старухи, часами стоящие на продуваемых ветрами углах, чтобы заработать на жизнь. Фробишер иногда покупал у них скромный пучок фиалок, скорее из милосердия, но ему было приятно зарыться в цветы носом и упиться ароматом, на миг изгнав чумной дух проклятого города.

Завернутые в бумагу тюльпаны казались яркими и жизнерадостными, пока он добирался домой. Он поехал в Илинг на поезде. На следующей неделе он заберет машину из салона. Его вдруг поразило осознание, как сильно он будет скучать по сутолоке общественного транспорта. В толпе он чувствовал себя частью чего-то целого, а не брошенным в одиночестве. На одном из сидений валялся забытый «Ивнинг стэндард». Заголовок гласил: «МАМАШУ КОКЕР ВЫПУСТИЛИ ИЗ КУТУЗКИ». Фробишеру не нравилось это прозвище. Оно представляло Нелли Кокер этакой добродушной сказочной старушкой, когда на деле она если и была сказочным персонажем, то, несомненно, ведьмой.

Соседка по вагону – довольно замученная жизнью, подумал он, – улыбнулась и сказала:

— Вот бы мне мой старик носил цветы.

Он не нашелся с ответом, но теперь пожалел, что не сказал: «Пожалуйста, возьмите» – и не вручил ей весь букет: его собственная жена, увидев цветы, скривилась, будто они напомнили что-то, о чем лучше забыть.

Сейчас Лотти скрылась в своем обычном убежище – задней гостиной. Когда на нее находил такой стих, она часами сидела в кресле у окна и бездумно пялилась в сад.

Лотти неплохо шила, и Фробишер купил ей в антикварной лавке на Нью-Кондуит-стрит хорошенький палисандровый столик для рукоделия, обитый внутри плиссированным бледно-голубым шелком. Сейчас она вышивала диванную подушку с яркими попугаями, но чаще брала пяльцы и откладывала, не сделав ни стежка.

Фробишер также соорудил в саду кормушку, чтобы жене было на что поглядеть, но она, казалось, не замечала стайку прожорливых зябликов, что налетали на его подачки, как стервятники. Сейчас стемнело, птицы угомонились, но Лотти вглядывалась во тьму, будто с тревогой ждала, что из мрака кто-то появится. Ее дочь, надо полагать. Крошечная жертва войны.