Книга Храмы веселья, страница 59 – Кейт Аткинсон

* * *

В гостиной пансиона лежали на столике письменные принадлежности для постоялиц. После ужина Гвендолен увильнула от партии в бридж с Бедствующими, взяла перо и написала короткую записку Сисси: «Носила ли Фреда медальон? Не спросишь ли Ингрэмов, был ли медальон у Флоренс?» Пожалуй, в дальнейшие подробности вдаваться не стоит, хотя Сисси наверняка тоже довелось читать те красно-зеленые жетоны с тел убитых солдат.

— Паршивая девчонка, – сказала Сисси, показав Гвендолен прощальную записку сводной сестры («Дорогая мама…»), но Гвендолен стало жаль Фреду. Ей никогда не показывали в жизни иного пути, кроме как выделываться, а теперь, похоже, никого, даже Сисси, не встревожил особо ее побег; впрочем, Сисси считала Фреду кукушонком, вытолкнувшим ее из родительского гнезда.

Гвендолен добавила постскриптум: «Надеюсь, ты выслала фотографии Флоренс и Фреды».

Нивен состоял в клубе на Пикадилли. Клуб был полезен во многих отношениях, особенно когда требовалось уединиться и подумать. Не успел Нивен усесться в одно из солидных кожаных кресел в библиотеке, как к нему приблизился официант и деликатным шепотом, отточенным такими людьми до совершенства, произнес:

— Вас внизу спрашивает дама, сэр.

Слову «дама» был придан едва заметный оттенок.

— Прикажете выставить ее, сэр?

— Не нужно, – сказал Нивен.

Женщинам, разумеется, вход в клуб был заказан; самое присутствие женщины у подножия лестницы члены клуба сочли бы опасным вторжением. Нивен сам назначил встречу с упомянутой «дамой». Сейчас он, к облегчению официанта, живо препроводил ее из здания в свою машину, а оттуда – в укромный уголок «Ягненка и флага», более подходящее место для их дела.

Она – «не его тип», хоть у него и нет определенного «своего типа». В целом Нивен предпочитал женщин, о которых мог забыть, едва они скроются из виду. Потому его так и раздражала Гвендолен Келлинг. Он до сих пор ее помнил. И она была определенно, категорически не в его вкусе.

Женщина, с которой он сидел в «Ягненке и флаге», была из банды «Сóрок воровок». Он положил на стол десятифунтовую банкноту, и женщина ловко спрятала ее в сумочку. За свои деньги Нивен стал обладателем ридикюля, едва годного на тряпки, не то что на выкуп в десять фунтов. Он швырнул омерзительный предмет в машину и покатил вдоль Молла. Он чуял, что ему предстоит не просто пересечь пролив Гайд-Парк-Корнер, чтобы достичь противоположного берега с Найтсбриджем и «Уоррендером». Он переплывает Геллеспонт. А та история кончилась не очень хорошо^[49].

Со временем желудок Фробишера приспособился к кухне жены-иностранки. Он подозревал, что даже французы во Франции не употребляют столько чеснока, сколько Лотти. Чеснок словно был для нее талисманом. Фробишер полагал, что это как-то связано с Ипром, где она потеряла дочь. Он постоянно держал в кармане мятные леденцы – перебивать чесночный дух изо рта. Чтобы не шокировать коллег на Боу-стрит.

Лотти бережно сохранила чеснок, который лежал у нее в кармане, когда ее нашли на поле боя в Ипре. Головка чеснока успела состариться и высохнуть к моменту встречи Лотти с Фробишером, накануне перемирия, когда она стояла на парапете моста Ватерлоо, готовясь прыгнуть. Но позже она воскресила этот чеснок, посадила каждый зубок в горшочек с землей, поливала и ухаживала ревностно, как Изабелла за своим горшком базилика. В школе они проходили Китса. Клочки знаний часто всплывали в памяти Фробишера непрошеными гостями.