Книга Храмы веселья, страница 42 – Кейт Аткинсон

Лучше держаться уверенно и т. п. Единственным вечерним туалетом, который Гвендолен привезла с собой, был древний бархатный наряд, вероятно более уместный в пасторском доме на чаепитии, чем в лондонском ночном клубе, хотя она не бывала ни там ни там. Явно, требовалось что-то более гламурное, более à la mode^[36]. Осмотр достопримечательностей, о котором она сказала Фробишеру, может подождать. Встречай меня, магазин «Либерти», подумала она.

— Опять уходите, мисс Келлинг? – спросила миссис Бодли, когда Гвендолен мелькнула перед ее зорким оком.

Гвендолен подумала, не назвать ли какое-нибудь почтенное учреждение – Британский музей или Национальную галерею, – но вместо этого предпочла еще сильнее взъерошить накрахмаленные перышки миссис Бодли и весело сказала:

— В «Либерти» на Риджент-стрит, миссис Бодли. Мне нужно свершить большое дело – обновить свой гардероб.

Миссис Бодли наградила это легкомыслие едва заметной гримаской неодобрения.

«Ну и пусть, – подумала Гвендолен. – Хватит с меня добродетели».

* * *

В Йорке, откуда Гвендолен уехала два дня назад, нарциссы еще мешкали на склонах валов, окруживших старый город, но здесь, на улицах и в парках столицы, давно отцвели. Гвендолен не была в Лондоне со дня похорон Неизвестного солдата, когда они с матерью стояли в скорбной толпе, выстроившейся по пути к Вестминстерскому аббатству. Как и многие другие, мать с дочерью были закованы в суровую броню горя. Скорбящие рыдали беззвучно, толпа лишь шелестела, будто огромная стая черных птиц неслышно опустилась на Лондон. Тогда город весь окутался траурным покровом, как саваном, и нынешний новый вид его, нарядного по весне, глубоко потряс Гвендолен.

Но и взбодрил тоже, и она размахивала руками, шагая через Гайд-парк. «Петух Севера», полковой марш Гордонских хайлендеров^[37], незваным гостем прокрался ей в голову и отказывался уходить. Она предпочла бы бодрого Моцарта – кларнет или валторну, но воинственная музыка несла ее вперед.

Когда-то у нее случился приятный, недолгий роман с офицером Гордонских хайлендеров. Небольшой чинный флирт, не более. (Возможности для большего не представилось, с сожалением вспомнила она.) Офицер прошел через ее руки, буквально, в полевом госпитале в Вимерё – шрапнель в ногу, не слишком серьезно, – и был эвакуирован обратно в Англию. Когда он вернулся на фронт, она искала его имя в ежедневных сводках, но оно так и не появилось в списках погибших. Он ей не писал, впрочем, как и она ему.

Все, кто работал рядом с ней в госпиталях во Франции, неутомимо писали письма и решительно вели дневники, но Гвендолен не чувствовала тяги к хроникам, не испытывала потребности в aide-mémoire^[38]. Жизнь нужно впитывать, а не записывать. В конечном итоге все это просто бумага, и ее кому-то придется выбрасывать, когда тебя не станет. Может, наше подлинное предназначение в этом мире – быть забытыми, а не оставить о себе память.

— Какая вы практичная, мисс Келлинг, – говорил мистер Поллок.

— Какая жестокая, – говорила мать.

Гвендолен задалась вопросом, является ли ее жестокость желательным качеством, с точки зрения Фробишера. Или он из тех мужчин, что видят в женщинах хрупкие цветы, требующие заботы и защиты? Он все время вздыхает, часто и скорбно, словно недовольный пес, и все же жаль, что не он составит ей компанию в субботу вечером. «Я буду танцевать на сцене», – смущенно прочел он с надушенного листка, и Гвендолен еле сдержала смех.