Книга Храмы веселья, страница 40 – Кейт Аткинсон

Уже оголенный персик у нее на тарелке представлял собой идеальный спелый шар – он мог бы выступить дублером одного из золотых яблок, что сбили с шага Аталанту.

Вместо ответа Нивен взял персик и смачно откусил. Возмущенная Бетти подскочила ошпаренной кошкой, вопя, что он поганый ублюдок, и желая ему сдохнуть. Эдит сказала:

— Тут ребенок! – («Где?» – спросила Китти.) И добавила: – Бетти, положи нож.

Нивен щелкнул пальцами, подзывая Сторожа, и оба быстро убрались, пока никто не втерся пассажиром в «испано-сюизу».

Остальные рассеялись так же плавно и инстинктивно, как стая ворон, которая вмиг разлетается кто куда. Эдит отправилась «полежать» к себе, но добралась только до уборной на первом этаже, и там ее во всеуслышание стошнило.

— Что бы это ни было, надеюсь, оно не заразно, – сказала Бетти.

— Она вчера хлестала джин, – заметила Ширли.

— Не стоило бы ей пить, она градус не держит.

Бетти с Ширли втиснулись в крохотный «санбим» Бетти, а Рамзи, воодушевленный верой Ширли в него, ушел к себе – обдумывать роман. Писателям надо много думать; в сущности, едва ли не больше думать, чем писать.

Покинутая всеми Китти вернулась на подоконник и прикончила такой же покинутый персик. Китти надеялась, что загадочный мужчина вернется на свой пост, но сад пустовал. Тогда Китти наполнила для себя ванну и вывернула туда целую банку ароматических солей «Русалка», спертую у Бетти. После купания Китти, чувствуя себя изрядно сморщенной, попросила кухарку сделать ей chocolat chaud^[33] («Шо?» – переспросила недовольная кухарка), а потом стащила из кладовки несколько толстых ломтей ветчины и ела, пока ее чуть не стошнило, почти как Эдит.

* * *

Вернувшись наконец домой на Ганновер-террас после загадочной сцены в парке, Нелли застала Китти врасплох, внезапно возникнув у стеклянных дверей в гостиную. Двери были заперты, и Китти впустила мать, хоть у нее в голове и мелькнула мысль – не впускать.

— Тебе разве не пора спать? – спросила Нелли.

— Я только встала, – резонно ответила Китти.

Нивен занял привычное место в парикмахерском кресле, и его укутал горячим влажным полотенцем угрюмый мужчина по имени Эмин, который, казалось, держал на своих плечах всю тяжесть Османской империи. Он был свиреп и с размахом орудовал опасной бритвой. Эмин с Нивеном безмолвно соглашались по многим вопросам, особенно по поводу Черчилля и катастрофической глупости Галлиполи, но все равно Нивен не высказывал свои мысли на эту тему: никто не хочет обсуждать политику с человеком, держащим у твоего горла открытое лезвие.

Эмин по-турецки означает «заслуживающий доверия», не раз говорил парикмахер Нивену, будто нуждаясь в подтверждении своей честности. Нивен же, напротив, предпочитал прятать свои добродетели подальше от посторонних глаз. Например, женщина, которую Бетти вчера заметила в его машине возле Сент-Джеймс-стрит, и впрямь существовала, но вовсе не такая, какую вообразила Бетти. Бетти была одновременно и дальнозорка, и близорука – это надо еще умудриться («слепа как летучая мышь», по словам Нелли). Надень она очки, возможно, признала бы в женщине одну из уборщиц «Аметиста». (А может, и нет. Бетти была не из тех, кто обращает внимание на уборщиц.)

Уборщица свалилась с лестницы в клубе и сломала лодыжку, и Нивен вынес ее, весьма дородную, на руках из подвала наверх, а потом отвез в больницу Святого Фомы. Там он отсчитал пять фунтовых банкнот из бумажника и отдал уборщице, зная, что Нелли уволит ее, когда узнает. В «Аметисте» не терпели отсутствия на рабочем месте, независимо от причины. При таком раскладе, говорила Нелли, работники всегда бодры и веселы. «Pour encourager les autres^[34], и все такое». Нивену не помешало бы присутствие матери рядом в окопах во время войны. В мирное время – другое дело.